Kids with Guns

Оказавшись в мафии, Чуя впервые почувствовал себя таким невообразимо свободным, что пальцы временами покалывало от возбуждения, невзирая на то, что формально он продал свою душу в служение. Больше не было забивающей лёгкие духоты умирающего Сурибачи, исчезло с кожи казавшееся несмываемым ощущение мерзопакостной грязи и налипшей пыли. Будто наконец стал человеком. Оказалось, города могут быть приветливыми и спокойными днём, неподъёмно смиренными, как гиппопотамы, и сверкать ослепительными неоновыми огнями ночью, когда проносишься меж гигантов-многоэтажек в погоне за группой взбунтовавшихся против порта отморозков, а затем мажешь по исказившимся лицам блестящую в свете аляпистых вывесок ресторанов кровь. Это потом Коё научит его выдержке, передаст страсть к хорошим винам и слабость по отношению к изящным костюмам, Мори взвалит на стол книги о военной стратегии, спортзал на нижних этажах обзаведётся новым постоянным членом, — а пока он стреляет в упор и бьёт наотмашь, радуясь, что наконец нет нужды думать о том, как будет отстирывать от куртки следы чужой крови. Пока ему хочется жить, утопая бесконтрольно в невиданных ранее суммах денег, что милостивая мафия выплачивает тем, кто ей верен; и Дазай ему в этом откровенно потакает, даже не силясь усмирить разбушевавшийся шторм, ослеплённый самым ярким живым существом в своей непроглядной тьме. Да и не хочет. На пару они стирают противников порта, слушая в свой адрес проклятия в предсмертных хрипах, врубая на максимум музыку в дорогих тачках и также громко ругаясь о том, кто сядет за руль. Дазай проворачивает целую цепочку хорошо выстроенных манипуляций, чтобы только выбить им обоим поддельные документы, а затем они покупают самую дорогую бутылку, какую только смогли найти в винотеке, вскрывают дверь на крышу телебашни в Tokyo Skytree, и кричат на город у своих ног, безумно растрёпанные от бега и взбудораженные после полицейской погони. Чуя смеётся так заразительно (у Осаму даже спирает дыхание), поттаскивает его за локоть к краю, отмахиваясь на несерёзные возмущения о физическом контакте, и в очередной раз припадает губами к бутылке. Вены Токио пульсируют светом небоскрёбов, как единый громадный симбиотический организм, и красиво это настолько, что на реальность похоже лишь отдалённо. — Вот бы прыгнуть отсюда, — бормочет Осаму, а Чуя в ответ загорается, пихая его локтем под рёбра. — Охуенная мысль! Подержи-ка, — всучивает ему в руки вино, сам поспешно отходя назад. Холод бьёт по ушам и рассыпает его волосы беспорядочным огнём, обдувает потрескавшиеся губы, пока Чуя утирает рукавом розоватый след, а потом смотрит на него с секунду откровенно безумными глазами и, разбежавших, в один прыжок перемахивает через ограждение. Ноги против воли несут Дазая к краю, но тот уже потерялся в темноте и тумане высоты. Он знает, что Чуя не разобьётся, но всё равно начинает считать: — Один, — спокойно, как отсчитывает отведённое время допрашиваемым пленникам. — Два. Наверху ветер ледяной даже в разгар июля, свистит в проёмах вещательного оборудования и режет щёки. Верхушка телебашни прямо за его спиной мигает тревожными красными огнями. — Три. Дазай мог бы сигануть за ним, и сладкий соблазн узнать, как будет чувствоваться собственное тело в абсолютной свободе одиннадцатисекундного падения настолько манящий, что его конечности ощутимо дрожат, едва сдерживаемые мыслью о том, что умереть вместе с Чуей — в сотни раз хуже, чем умереть одному. — Восемь, — шепчет он уже потерявшим стойкость голосом, — Давай же, Чуя, не заставляй меня спускаться к тебе, — и улыбается слегка дрожащей улыбкой. Но лишь ветер и приглушённый гул далёкого города отзываются ему. — Десять, — Дазай сжимает дрожащей рукой рубашку на своей груди, смыкает пальцы на ткани так сильно, что короткие ногти впиваются в ладонь, и чувствует, чувствует, как что-то разбивается и хрустит внутри мелкими режущими осколками. — Одиннадцать, — и взгляд стекленеет. Красные полосы света рвут туман внизу, сопровождаемые радостным возгласом, и Дазай лишь успевает отшатнуться, когда сгусток этой неудержимой энергии возносится ввысь, раскидывает руки в нахмурившихся тучах и качается перед ним в воздухе, не прекращая смеяться. — Скумбрия, ты бы только знал как эт… Дазай дёргает его за рукав, роняя бутылку, другой рукой хватает за плечо и впивается в губы поцелуем, читая в расширенных зрачках Чуи неподдельный шок. Растеряв контроль над гравитацией, Накахара сваливается прямо на него и моментально приподнимается на локтях. — Какого хрена?.. Не дав ему договорить, Дазай целует снова. И снова, путаясь пальцами в волосах, задыхаясь в адреналине столь близко подобравшейся смерти и нуждаясь в тепле дыхания Чуи больше, чем в чём либо ещё. И Чуя поддаётся. Он скользит языком в рот, забирается холодными пальцами под футболку, кусает яростно губы, как будто воспринимает это всё как соревнование и не желает проигрывать. Липкая жидкость касается плеча, и Чуя отсраняется, стряхивая с левой ладони капли. Громадная лужа из позабытой бутылки наконец достигает и волос Осаму. — Тц, отличное было вино, — с досадой Чуя садиться на его бедрах, стягивая с себя испачканную перчатку. Дазай только ошалело улыбается, притягивая его снова ближе. — Я куплю тебе новое.