Пожалуйста, хватит

Когда я успел измениться? Чуть меньше месяца назад сказал: «Сдаюсь». Отчётливо помню дикий страх, когда мы впервые оказались в одном номере, и как хотелось кричать: «Пожалуйста, не трогай, я не готов!» Помню, как впервые проснулся рядом с тобой. Волновался, желал раствориться на месте, сбежать. За этот месяц мы не так уж много дней провели вместе. Наверное, не насчитается и недели. По сравнению с шестью годами преследования, это так мало. Когда же я успел измениться? Куда делась та паника, которую совсем недавно ощущал, лёжа в одной кровати с тобой? Всё, что хочу сейчас — спросить: «Роад, как ты можешь так спать?» Помню, как отобрала у меня чемодан и ушла в номер одна, а когда пришёл — спала с ним в странной позе. А сегодня я — тот самый чемодан. Лежу на спине и смотрю в потолок. А ты — закинув ногу мне на грудь, обнимаешь за шею. Моё плечо используется вместо подушки. Боже, меня просто обвил какой-то удав, я не выберусь, даже если захочу. Тебе на самом деле так удобно или это мера предосторожности от моего возможного побега? Знаешь, почему-то не испытываю желания вообще шевелиться. Удивительно. Когда увидел тебя, я был зол. Как раньше. Может, так привычнее, а может, настолько старался в последнее время понять тебя, узнать, даже оправдать или вовсе обелить, и делал это так поспешно, неосознанно, что в конце концов обжёгся. В какой-то момент почему-то просто решил, что ты не так ужасна, как казалось. А потом расстроился, когда понял, что ошибся. Ты не стала хуже, нет, но и не оказалась лучше. Ты такая же, какой была всегда, а я — дурак, который сам надумал лишнего. Издевалась? Манипулировала? Специально довела? Да. И что? Неужели меня это так обидело? Так ведь было всегда, ничего не изменилось. Так почему я так завёлся, почему решил высказать обиды? Глупо это. И бесполезно. Сейчас, проснувшись, я, кажется, немного остыл. Но почему-то до сих пор чувствую обиду. Даже осознавая, что вина только моя: сам ведь поверил в то, чего нет, но не могу полностью избавиться от этого чувства. Словно ты отобрала у меня надежду. Или веру. Или что-то хорошее, пусть и придуманное. «Ты же могла оставить мне иллюзию. Как раньше. Ты умеешь. Знаю. Почему сломала это? Почему не дала хотя бы фальшивый образ, который мне был так нужен?» — вертятся в голове слова. Совершенно глупо и по-детски, знаю. Молчу, конечно. Ты вроде спишь. Да и нет желания выставлять себя на посмешище. И так стыдно за прошлые поступки. Странно. Странно всё ещё чувствовать обиду за эту отрезвляющую незримую пощёчину, но не желать вставать. Странно злиться, в мыслях озвучивать чувства, но продолжать лежать, чувствуя твои объятия. Не сбегать, не отдаляться, даже не пытаться выползти из-под тебя. Странно не чувствовать паники, ощущая твоё тело, прижатое ко мне. Ха… привык, что ли? Не думал, что когда-то смогу спокойно реагировать на подобное. Или просто это кажется мелочью по сравнению с тем, что было? Наверное, да. Вспоминаю ванную и тебя рядом — в эту же секунду хочется провалиться сквозь землю. Вспоминаю, как стягивала с меня штаны — бежит мороз по коже. Иллюзии с суицидом и вовсе вызывают желание сжаться в комок и разрыдаться. Да. Объятия… спать вместе — это мелочь. Просто первый раз было неловко. Сон в одной постели… Ха. Думаю, это будет теперь присутствовать в моей жизни, и не важно, хочу я этого или нет. Нет смысла тратить на такое нервные клетки. Я должен был привыкнуть. И справился с этим. Тяжело выдыхаю, глядя в потолок. В голове ощущается тяжесть. Видимо, из-за принятых таблеток. Но всё-таки чувствую себя относительно нормально. Ночью не снились кошмары и не мучали галлюцинации. По крайней мере, пока что. Проснулся как вполне нормальный, обычный человек. А рад так, словно получил долгожданный подарок. Такая простая вещь, а я уже доволен. Как голодный бездомный, что прыгает от радости лишь от того, что ему кинули булку хлеба. Прикрываю глаза, наслаждаясь моментом. Хочется выкинуть лишние мысли, не думать ни о чём, но в голове вертятся случайные кадры вчерашнего — или нет — дня. Не хочу об этом вспоминать, но мозг настойчиво пытается уложить события в хронологическом порядке и убедиться, что стыдиться нечего. Ванная… Это был просто неприятный сон? Стыдно от одной лишь мысли, что это могло произойти в реальности. Пытаюсь прекратить бесполезные попытки что-то вспомнить, но никак не выходит. Ночь, я что-то увидел… или приснилось. Потом ты извиняешься, а я задаю много вопросов. А, да, точно. Я тебя иногда злю просто потому, что напоминаю чем-то кота. Неприятно, конечно, что во мне не видят человека, но это куда лучше, чем думать, что я для тебя просто вещь. После ты ушла «по делам», а я, кажется, лёг спать. А дальше из памяти выпало шесть дней жизни. Хотя скорее неделя. Вчерашний день сложно назвать запомнившимся. Вроде и помню, но отделить реальность от вымысла слишком сложно. Ванная. Я голый. Не один. Пытаюсь тебя прогнать. А потом понимаю, что нахожусь в постели. Жмурюсь и чуть дёргаю головой — боль накрывает волной. Кажется, будто мозги скоро раздавит черепная коробка. Замираю, прикрыв глаза. Медленно дышу. Боль медленно затихает, оставляя за собой только некую тяжесть. «Тише», — невольно вспоминаю твой голос и брызги воды. Чем я, чёрт возьми, занимался всю неделю? «Хватит, Аллен! — внутренне кричу на себя. — Не думай об этом!» Поворачиваюсь, недоверчиво взглянув на тебя. Темно, плохо вижу твоё лицо, но вроде ещё не проснулась. «Эй, Аллен, что ты творил все эти дни?!» — не выдержав и минуты, снова отчитываю себя. Блять. Если бы я находился в окружении экзорцистов, подобные вопросы не тревожили бы сердце. Почему меня это так волнует? Как я мог оказаться в ванной? Нахмурившись, копаюсь в голове, но никакой полезной информации не нахожу. Это просто сон, господи. Плохой сон. Я ведь в кровати был, да и ванную потом проверил — ни намёка на то, что это могло происходить на самом деле. А если не сон — то просто привиделось. Как тогда, в столовой. Кровь, мясо… Это было лишь галлюцинацией. Значит, ванная тоже. Чёрт. А если нет? — Ро… — Что такое, Аллен? — Твой голос прерывает меня на полуслове. — Блять! — вскрикиваю от неожиданности. Чуть дёргаюсь — резкая боль в голове силой заставляет замереть. Медленно ложусь обратно на подушку. У меня же сердце не выдержит! Чего пугаешь-то так? Только рот открыл, а ты… Ведьма. — Ты вообще спать умеешь? — прочистив горло, тише произношу я. — Я спала. Да в каком месте ты спала?! Чёрт! Я и слова произнести не успел, как ты ответила. — А, — что-то бормочешь ты под нос, а потом чувствую, как убираешь с меня ногу, что прежде лежала на груди. — Мой Аллен мог сказать об этом раньше. О чём? На секунду напрягаю сонный мозг — к счастью, ответ находится довольно быстро. — Мне всё равно, — тяжело выдыхаю. Неловко. Пока я думал, что ты спишь — чувствовал себя куда спокойнее. — Слушай, я… — запинаюсь. Почти уверен: пожалею о своём вопросе, но сомнения не дают покоя. — Я хотел спросить, — нервно сглатываю слюну, — ты… блять, — тяжело выдыхаю, прикусив губу. — В общ… — Лучше Ро, — прерываешь на полуслове. — А? Не понял. — Ро, — повторяешь слегка хриплым голосом. Всё ещё не понятно, но ладно. Не так уж важно. — В общем, ты это… ну, короче… Ты не могла бы сказать, мы… — кашлянув, быстро, нечленораздельно тараторю: — быливанной? — Что сказать? Милый, говори немножко понятнее, — отлипнув от меня, лениво потягиваешься, громко выдыхая. Слишком спокойная, говоришь как-то медленно, что ли. Не знаю. Наверное, я и правда тебя разбудил. Не стоило. Надо было молчать, чёрт. Но теперь уже поздно. Раз уж ты проснулась, стоит попробовать узнать. Как-то. — Что я делал все эти дни? Ты… приходила? — нервно тереблю в руках простынь. Ну же, отвечай быстрее, пожалуйста, не молчи. — Аллен. — Вздрагиваю, слыша твой голос. — Тебе не нужно думать о всяком. — Нет, я… — Ты слишком много думаешь. Расслабься, — тихо бормочешь. Потягиваешься ещё раз, а после садишься. — Скажи. Пожалуйста. Голова кажется весом с тонну, невероятно трудно подниматься. Кое-как получается сесть. Тяжело вздыхаешь, а после слышу: — Меня не было неделю. Прости, сладкий, появились срочные дела, и я не смогла вернуться раньше. — Не лги. Если тебя не было, то с чего вдруг ты решила притащить таблетки? — исподлобья поглядываю, в темноте могу различить лишь твой силуэт. — Просто скажи. Пожалуйста. Я даже молчу о том, что все твои «срочные» дела — это довести меня до ручки. Знаю, что следила, знаю, что радовалась, видя мою растерянность. Молчу. Даже больше не пытаюсь обвинить. Молчу о том, что я для тебя не более чем какое-то животное, чёрт возьми. Ответь только на один вопрос. Мне приснилась ванная или это было? Я переживаю на пустом месте или нет? Скажи же, пожалуйста. Только об этом, и всё. — Глупый Аллен, я ведь не могла оставить тебя совсем одного в чужом городе. У меня есть те, кто может ненавязчиво присмотреть, чтобы с тобой ничего не случилось, — прислоняешь голову к моему плечу. Невольно замираю, чувствуя, как оплетаешь мою руку своей, но быстро расслабляюсь. Да. Привык. Не страшно. Или спасает, что в комнате слишком темно? Следишь за мной? Что ж, это не новость. Но не думаю, что тут есть люди, которые бы стали тебе помогать. Где-то поблизости есть акума, которых ты заставила выполнять грязную работу? — Бедные создания. Вынуждены бегать покупать таблетки, а теперь ещё и играть в шпионов, — устало улыбаюсь, прикрывая глаза. Молчишь. — Значит… тебя не было? — решаю уточнить. — М? Мой Аллен так скучал по мне, что ему приснилась наша встреча? — сильнее приникаешь, голос звучит чуть живее. — Расскажешь? — хихикнув, чуть сильнее жмёшься ко мне. — Раз за мной следили, ты знаешь, что я делал? — неловко бормочу, игнорируя твои вопросы. — Ничего такого. Сидел в номере, иногда выходил поесть, — делаешь небольшую паузу. — Расслабься, милый. Всё хорошо. — Если всё так «хорошо», то зачем заставлять меня пить таблетки? — недоверчиво бубню под нос. — Ты выглядел уставшим. А если такое заметил акума, то значит, Аллен должен выглядеть очень-очень-очень плохо, — делаешь небольшую паузу. — Ты не мог уснуть? — совсем тихо добавляешь. Молчу, пытаясь сообразить, где и кто твой «помощник». Если бы акума оказался в поле зрения, я бы это заметил. Когда-то Мана проклял меня за то, что я с ним сделал. Теперь всегда вижу, кто человек, а кто им только притворяется. Я видел акума, но забыл? Или он старался не попадаться мне на глаза? Помню только женщину, что обратилась ко мне в столовой, но она была обычным человеком. — Может, поспишь ещё? — вновь шепчешь ты. — Аллен. Извини, что придавила. Было тяжело дышать? Из-за этого проснулся? Я немножко забылась. Спи спокойно, я больше не буду так, — отлипаешь от моего предплечья, чуть поворачиваешься, положив ладонь мне на грудь, и мягко толкаешь. — Выспался, — буркнув под нос, убираю твою руку, а сам встаю с постели. Боковым зрением вижу, как уже завалилась обратно в постель, уткнувшись носом в подушку. Похоже, ты не против того, что я решил встать. Взяв чистую одежду, направляюсь в ванную. Закрываю дверь, по-быстрому принимаю прохладный душ — тот окончательно смывает полусонное и вялое состояние. Голова всё ещё болит, в висках пульсирует из-за активных действий, но терпимо. Перебираюсь к раковине, с осторожностью смотрю в зеркало, боясь снова увидеть кровь на лице. Облегчённо выдыхаю — ничего такого нет. Просто я. Волосы, и правда, слишком отрасли. Было бы хорошо их завязать, а ещё лучше — состричь. Заглядываю в тумбочку у раковины в поисках какой-нибудь резинки — вдруг что-то завалялось от прошлых посетителей. Ничего нет. Только несколько комплектов небольших полотенец, салфетки. Ну и ладно. Как-нибудь решу этот вопрос позже. Пока вытираю мокрые волосы, копаюсь в мыслях. Пусть ты и пугаешь, пусть поступаешь жестоко, но всё-таки твоё присутствие успокаивает. Лучше проснуться в змеином захвате, чем одному. Да, снова играла со мной, но вернулась ведь. Стоит проглотить обиду. Если уйдёшь — будет хуже. В одиночестве навязчивые мысли о твоей смерти не дают нормально существовать. Быть одному, когда накрывают галлюцинации — плохая идея. Хотя бы чьё-то присутствие помогает оставаться в реальности. Сегодня же — я относительно нормален, если не считать головной боли. Пока не проснулся — даже не чувствовал, что на мне лежат. То ли ты слишком лёгкая, то ли я спал излишне крепко из-за таблеток, не знаю. Я даже умудрился в тишине, не пытаясь выползти из-под тебя, пролежать довольно долго. Нужно просто расслабиться. Не провоцировать. Не злить. Не давать повода для очередных игр. Не торчать в ванной долго — иначе тебе станет скучно, решишь снова исчезнуть. Просто выйти, лечь обратно. Или сесть. Предложить поесть или просто молчать, пока не узнаю о твоих планах. Закончив приводить себя в божеский вид, какое-то время медлю: вроде относительно привык быть с тобой наедине, но… Это ведь действительно был всего лишь сон? Ты же не мыла меня? Ты сказала правду? Тебя не было всю неделю? «О господи, Аллен, серьёзно? Она ещё месяц назад с тебя трусы сняла, а ты до сих пор переживаешь, что задом, и не только, перед ней светил?» — недовольно хмурюсь, отчитывая себя. Нет. Не это так напрягает. Хотя и это тоже. Но ощущение, что я был настолько разбитым, что за мной ухаживали, и тем более ты — бьёт куда сильнее. Я и так не чувствую себя мужчиной, а эти чёртовы кадры в ванной… Так унизительно. Это не смущение, когда ты пристала и… Кашлянув, обрываю мысль. Быть настолько беспомощным, как в том «сне» — ужасно. Ты убиваешь меня. Ты разрушаешь всё, за что я мог хоть каплю себя ценить. Может я и жил, надевая «маску», желая нравиться другим, но меня это устраивало. Когда видел, что меня ценят — это давало силы. Но ты вымотала мне все нервы, что сил на игру в «хорошего» не осталось. Я стал срываться на друзей, а на заданиях не хотел даже высказать сочувствие пострадавшим. Ты отобрала у меня то, за что я мог себя хоть немного любить. Я устал быть «добродушным» экзорцистом, прилежно выполняющим любое задание, устал защищать других. Просто поддерживал «правильный» образ, но, тем не менее — кое-что в этой работе мне нравилось. Чувство, что появлялось после выполненного задания. Я могу делать что-то хорошо, я не слабак. Убить сильного акума, от рук которого умерли экзорцисты, принявшие задание до меня. После тяжёлой битвы, лёжа в постели, я иногда думал: «Может быть, я не такой плохой человек? На меня можно положиться. Даже если плохой, то хотя бы сильный». Ты вынудила меня покинуть Орден. Лишила возможности сражаться, друзей, благодаря которым казалось, что кому-то в этом мире я всё-таки нужен. Да, может, ты права: моя «семья» — собаки, которые могли загрызть в любой момент. Может быть, они не были настоящими друзьями или семьёй, но я хотя бы был им нужен как рабочая сила. И да, меня это устраивало. Ты, словно какой-то вампир, выпила из меня всё положительное. Слежка за мной, манипуляции, иллюзии — отобрали всю энергию настолько, что сам отвернулся от Чёрного Ордена раньше, чем они от меня. Я предал их. Ты сделала меня ещё ужаснее, чем я был. Это чёртово воспоминание о ванной, в которой лежу — отбирает оставшиеся крупицы чего-то положительного во мне. Из-за тебя я превратился в ничтожество. Мне стыдно быть таким. Да, ты видела меня всяким — и слабым, и монстром, но мыть меня?.. Словно немощного старика?.. Встряхиваю головой. Хватит думать об этом. Нужно забыть. И идти. В комнату. Тяжело выдохнув, открываю дверь, но не успеваю и шагу ступить, как налетаешь на меня. — Ч-чёрт! — вырывается из меня от неожиданности. Ещё чуть-чуть, и сбила бы с ног. Глубоко дышу, стоя в дверном проёме. Крепко жмёшься ко мне, упираешься носом в грудь и не спешишь что-либо говорить. Отдышавшись, сгладываю слюну. — Ты чего? — хмурюсь я. Так крепко прижимаешься, так неожиданно — всё тело напряглось, и никак расслабиться не могу. — Скучала. Сильно, — бормочешь еле внятно. — Меня не было всего минут двадцать, — цежу сквозь зубы, — я никуда не сбежал. Или мне уже нельзя даже помыться? — с сарказмом, недовольно. Беру тебя за запястье, пытаясь выбраться из объятий, но мягкое сопротивление ты игнорируешь, лишь плотнее прильнув ко мне. Применить силу? Да ни за что. С меня достаточно твоих выходок. Даже если не получится избежать всего, я могу хотя бы уменьшить количество «игр». Раз так хочется обнимать — ладно. Придётся потерпеть. Пытаюсь расслабиться, но тело не поддаётся. Глубоко дышу, надеясь, что это поможет, но толку нет. Неловко. Не по себе. Вроде ведь мелочь — я лежал в постели с тобой, ты так же обнимала, но почему-то тогда я мог расслабиться. Почему сейчас не могу? Из-за того, что ты не спишь? Боюсь услышать что-то не то? Боюсь, что выдам какую-то не такую реакцию? Мне, вроде, не мерзко, и не так уж плохо чувствовать твои прикосновения, но… Ха. Я не знаю. Хочется сбежать. Освободиться. Не стоять так смирно, а как всегда оказывать сопротивление. Будто если сейчас опущу руки и позволю обнимать, сколько захочешь — это воспримется не как смирение или «терпение», а так, будто я этого желаю. Не хочу подобное признавать. Никогда. Не хочу, чтобы так думала. Оттолкнуть бы. Просто из обиды. Показать, что я злюсь на тебя. За то, что эта неделя — очередной круг ада, в который лично ты меня затолкала. — Скучала, — повторяешь ты, а я чуть дёргаюсь, выползая из размышлений. — Очень, — делаешь короткую паузу. — Тебе лучше? — Я… да, — смутившись, запинаюсь я и, снова чуть дёрнув тебя за запястье, показываю своё желание освободиться. Конечно, игнорируешь. — Рада. Аллен… — трёшься носом о грудь. — Что? — сквозь зубы. Напряжённо. Молчишь. Секунду, две, больше. Медленно поднимаешь взгляд на меня, а руки, что до этого обвились вокруг талии — ползут выше. Так медленно поднимаешь их, что это кажется ужасно неловким моментом. Я знаю, что ты хочешь сделать. Обычно ты целуешь резко, без предупреждений — чтобы не успел отреагировать. Иногда ожидаемо, но настойчиво — и тогда у меня просто нет выбора. Сейчас слишком медленно. И без натиска. Чувствую пальцы на шее, что чуть давят, «прося» склониться ниже, и это… Ха, боже, просто целуй, если так хочется. Не «проси» меня, пожалуйста. Я не хочу, боже, не хочу давать тебе это молчаливое соглашение. Запрокинуть бы голову выше, чтобы не дотянулась. Увернуться хотя бы таким способом от поцелуя, показать нежелание. Вот, чего я жажду, а не дать «согласие». Легче, когда у меня нет никакого выбора. Не заставляй меня чувствовать вину перед собой. Не заставляй ненавидеть себя за поступки, слова и действия. Дай отдохнуть от этого, я за эту неделю ужасно устал от всех этих чувств, что рвут душу на части. Отдохнуть. Всего день. Пожалуйста, Роад. Я не хочу злиться на себя за отказ и не хочу ненавидеть за согласие. Не хочу ничего из этого, пожалуйста, не оставляй мне выбора. Не в состоянии сейчас закапываться в эти мысли. Я ужасно, чёрт возьми, ужасно устал от всего этого. Ха… Господи, почему это так долго? Почему медлишь, почему ждёшь от меня чего-то? Я не готов сейчас погружаться в размышления. А меня затянет, простив воли просто затянет в гнетущие, ужасно тяжёлые мысли, что в конец меня добьют, если дам какой-либо ответ. Не сейчас. Прошу, умоляю, не сейчас. Позволь мне хоть немного отдохнуть от всего этого. Невольно сжимаю кулаки, перевожу дыхание. Прикрываю глаза. Стою на месте, стараясь успокоиться, просто игнорировать и всё, но сердце совсем не спокойно. — Упрямый. — Твой тихий голос. Чуть сильнее обхватываешь шею, давишь, наконец вынуждая опустить голову, а после чувствую твои губы на моих. Волнительно. Чёрт. До сих пор волнительно. Менее часа назад размышлял, что привык спать в одной постели с тобой, а сейчас… Блять. Волнуюсь точно так же, как в тот день, когда согласился быть твоим. Вздрагиваю, чувствуя язык, лезущий ко мне в рот, чувствую мурашки на коже и просто-напросто теряюсь. Не хочу вообще ни о чём думать. Выкинуть. Выкинуть всё из головы, будто ничего этого нет. Игнорировать. Терпеть. Не сопротивляться, но и не отвечать. Так я не сожру сам себя за поступки. Так я могу смириться с собой. Не думать об ощущениях. Отвлечься чем угодно. Опять ела конфеты. Но, удивительно, не сладкие. Мятный вкус. Или это зубная паста? Когда только успела. Недавно же проснулась. И ванную занял я. Нет, забыть, забыть. Не думать. Умоляю, закончи быстрее, не выводи на эмоции. Привычно мягкие губы в этот раз кажутся немного шершавыми. Обветрились, наверное. Или обкусала их. Мягкие движения языка. Не настойчивые, скорее… нежные? Наверняка надумал глупость, но будто ты пытаешься извиниться таким странным способом. Твоё тихое, размеренное дыхание, что ощущаю на лице, почему-то действует успокаивающе. Чем-то притягивает. О нет, Аллен. Нет. Не сейчас. Знаю, чем это обернётся. Собственные мысли не дадут покоя. Я не в том состоянии. Чувствую, знаю. Уверен. На уровне ощущений понимаю, что нужно стараться не волноваться. Всё моё нутро отчётливо и громко говорит: любое дуновение — и меня снесёт обратно. Туда, где есть только галлюцинации, страх, ужас и желание умереть. Как тебя может устраивать целовать кого-то, не чувствуя отдачи? Не вижу, не чувствую обиды. И разочарования тоже. Есть только желание. Увлечённость. Жадность?.. Нет, скорее странная смесь жадности и осторожности. И ещё что-то, что сложно обличить в слова. Хочется забыться. Потеряться в моменте и не смотреть после в глаза. Не вариться после в тяжёлых размышлениях. Может быть, я должен ответить?.. Нет, нет. В каждом движении я слышу: «Не отрывайся. Не отвечай, мне всё равно, но не убегай. Дай мне насладиться поцелуем». По спине бегут мурашки. Ощущение, будто то, что я не сопротивляюсь — для тебя уже высшая радость. Вот дурак. Сам себе глупости надумываю. Не копаться, не думать, не отвечать. По привычке считать, что я просто «терплю». Да. Терплю. Не хочу злить, не хочу давать повод запугать меня новыми иллюзиями смерти. Не дёргаюсь лишь потому, что боюсь тебя. По шее скользят пальцы. Отросшие ногти слегка проходятся по коже. Щекотно. Заставляет чувствовать некий озноб, словно подул холодный ветер. Тяжело не реагировать. Боже. Я ведь обижен на тебя был, так почему сейчас во мне совсем другие чувства? Не отвечать. Не поддаваться мимолётным желаниям. Не думать. Невозможно отключить мозг. Я не хочу этого. Не хочу чувствовать ничего к тебе. Не хочу целоваться. Не хочу ненавидеть себя за то, что хочу поддаться. Нет, нет. Ничего такого нет в том, чтобы ответить. Это ведь не означает наличие каких-то чувств. Просто нет опыта в интиме, вот и мозг плывёт от любого прикосновения. Это… естественно. Совсем не к месту влезает в голову странное воспоминание. «Когда мне было лет пятнадцать, я трахнул бутерброд. Почти такой же, как этот», — рассказывает Лави, сидя в столовой с бутербродом в руках. Как-то странно, неприятно, грязно улыбается, разглядывая тот. От одного взгляда на Лави хочется умыться. «Уткнись, не порти аппетит», — рычит Канда, жуя что-то. «А чё такого-то? Колись, сам же небось от лютого спермотоксикоза в подростковом возрасте перетрахал всё, что не приколочено и лежит без спросу», — ухмыляясь, пихает он Канду в плечо. «Грёбанные извращенцы! Хватит дурью заниматься!» — видимо, услышав то, чего не стоило, раскрасневшаяся Миранда с соседнего стола швыряет в нашу сторону первое, что попалось под руку. Солонка, летевшая прямо в голову Лави, остановлена одним движением вытянутой руки Канды. Тот громко, показушно цокает, мазнув взглядом по Миранде и Линали, что злобно смотрят в нашу сторону. «Нет. Я не страдал от подобного недуга. Похоже, только у тебя были такие проблемы. И остались», — язвительно шипит Канда, криво улыбнувшись. «А?! Да в смысле?! Я чё, один такой? Эй, мелкий, — поворачивается ко мне, — говори! Было же, а?» — с некой надеждой смотрит на меня Лави. «Нет», — нехотя отвечаю я. «Да вы сговорились, черти! — Лави корчит обиженную гримасу. — Пиздите. Оба, — показательно отворачивается от нас, обращаясь к Кроули: — Ну хоть ты-то поддержишь? У всех же мужиков такое было: думать только о сексе и возбуждаться от всего, что мало-мальски напоминает женские прелести», — подмигивает он. «Моя милая Эллиада… Ваши разговоры заставляют меня вспоминать о ночах с ней, — поникшим голосом бормочет Кроули под нос. Делает паузу. А после, чуть громче, уже обращаясь к остальным: — Простите, друзья, Эллиада бы не одобрила, если бы я стал делиться такими подробностями, но я всегда на вашей стороне». — Закончив есть, он встаёт с места. Пока на меня не обращают внимания, решаю тоже уйти. «Ааааа… Ненавижу вас, придурки! Эй!!! Юу, а ну стой! Не бросай меня!» — Даже с расстояния слышу обиженные завывания Лави, которого, судя по всему, Канда тоже бросил. О боже, зачем вообще это вспомнил? Идиот. Однако тогда я и не думал ни о каком интиме. Ни в пятнадцать, ни даже в двадцать. Слишком много проблем забивали голову, что я совершенно не понимал, как близость с кем-то может интересовать. Все эти пошлые разговорчики друзей вызывали лишь отвращение. Ты преследовала днями и ночами, бесцеремонно влетала в моё личное пространство так настойчиво, что в поцелуях — да и вообще любой подобной близости — я видел только мучение. «Как поцелуй может быть кому-то приятен? Я целовался, и предпочёл бы об этом забыть. Разве можно желать отчаяния, боли, ненависти? Нет. Целоваться с другой в надежде, что будет иначе? Пха. Мне по горло хватило того, что пришлось пережить. Даже если случится чудо и станет подобное интересовать — никогда не решусь. Любая, к которой я проявлю такое «внимание», умрёт самой страшной смертью от твоих рук, уверен», — думал я в то время. Докатился. Не верю, что это я. Не верю, что сейчас думаю иначе. Приятно. Хочется больше. Ответить, почувствовать это так, как было тогда, в тот самый раз, когда не сдержался и ответил на поцелуй. Было ярче. Приятнее. Эмоциональнее. Иначе. Сильнее. Чувственнее?.. Не могу найти подходящих слов. Да. В этом нет ничего такого. Я надумываю лишнего. Ну да, потом пожалею, ну и что? Лягу спать. Пока ты рядом — мне спокойнее, и заснуть смогу. Долго спать, лишь бы не думать ни о чём. И всё обойдётся. Зачем противиться? Я ведь хотел отмотать время назад и поступить иначе в тот первый раз, когда ты зашла дальше поцелуев. Не отворачиваться. Увидеть твою реакцию. Убедить поступком, что не считаю тебя «грязной». Впиться в ответ. Прижать, как ты прижимала меня к кровати, не позволяя встать. Вздрагиваю, когда неловко, почти невесомо касаюсь талии. «О боже, Аллен, успокойся! Тебе что, мало потраченных нервов? Хочешь выпасть ещё на неделю-другую, что ли? Ага, поддашься сейчас, а после будешь грызть себя за это так долго, пока сознание не отключится. Понравилось видеть кошмары наяву?» Я не могу, не могу, не могу. Стоило чуть двинуться, а меня уже пробирает. Неправильно. Нельзя желать врага. Я предатель. Своих друзей бросил, винил тебя за это, но теперь хочу ответить на поцелуй? Я отвратителен. Выдёргиваешь из размышлений, крепче прижавшись. Слегка неровное дыхание. Мягкие движения языка, что внезапно стали грубее. Пальцы зарываются в волосы, настойчиво притягивают, не давая возможности отстраниться. Рад, что выбора у меня нет. Тянешься ко мне. Жадно. Нет, не то слово. Не чувствую чрезмерной настойчивости. Скорее схоже с отчаяньем. Как будто это первый и последний раз, будто боишься, что после этого я исчезну. Кусаешь за нижнюю губу — тяжело выдыхаю. Не больно, совсем. Даже слишком нежно. Недостаточно. Сильнее. Хочу сильнее. Нет. Хочу сделать это сам. Безумно. В голову лезут нецензурные фантазии. Короткие, подобно вспышкам. Слишком короткие кадры. Наверное, потому что не могу ясно вообразить твою реакцию. «Тяжёлое дыхание, растерянность на лице. Неверие, что это делаю я». Жмурюсь. Нет, не думаю, что такое возможно. «Широкая улыбка, руки крепче впиваются в волосы, шею. Прежняя осторожность сменяется несдержанной похотью». Словно разряд тока бьёт по телу, а я пытаюсь выгнать из разума всякие фантазии. «Моё терпение не столь бездонно, каким ты его воображаешь», — вспоминаются твои слова, и мозг рисует очередной кадр. «Пальцы нетерпеливо, нервно расстёгивают ремень. Твоё сбившее дыхание и дрожь по телу от каждого касания». Стоп, стоп. «Смущаешься. Вовсе не происходящего. Лишь того, что потеряла равнодушие. Ногтями до боли впиваешься в кожу, словно мстя». Похоже ли это на правду, или это только моё желание увидеть тебя такой?.. Эмоциональной. Несдержанной. Живой. Настоящей. Забывшей об этой раздражающей «заботе» о моём теле. Увидеть ту Роад, что не боится придавить, не думает, больно или нет, крепко сжимает или кусает. Более не чувствовать некоторой отстранённости, словно всё, что ты делаешь — какая-то игра. Увидеть и поверить, что ты на самом деле этого хочешь. Нет, нет. Нужно остыть. Думать о чём угодно, винить тебя, если это поможет. Как угодно, но остыть. Господи, почему этот поцелуй кажется настолько долгим? Твои еле слышные, но всё-таки неровные выдохи сводят с ума. Подобно шторму в океане, волны накрывают с головой, не позволяя спокойно вздохнуть. Такие частые, что скоро задохнусь. «Хочу услышать. Громче. Хочу заставить, нет, выбить тебя из колеи. Ненавижу, терпеть не могу, когда ты такая тихая, а я — не могу быть таким», — навязчиво, и с каждой «волной» — сильнее звучит в сознании. Увидеть больше эмоций. Снести силой, с ноги вышибить долбанную хладнокровность, с которой ты подходишь ко всему. Да, силой целуешь, да, с напором, но, чёрт тебя возьми, с «контролем». Укусить, но не слишком больно. Держать за волосы, но осторожно. Не переборщишь. Всегда, всегда следишь за моей реакцией. Вся твоя «страсть», контролируемая от и до — достала. Нет, напрашивается совсем другое слово. Каким бы грубым ни было, но именно оно может точно описать то, что я чувствую: «За-е-ба-ла. Ты заебала быть осторожной». До трясучки доводит. Хочется кричать: «Хватит прислушиваться ко мне, хватит контролировать любое движение! Пожалуйста, хватит!» Это не «страстный» поцелуй. Это поцелуй человека, который не испытывает слишком «ярких» эмоций. Играешь со мной, что ли? Манипулируешь? Специально так поступаешь, чтобы побудить меня к действию? О, да, у тебя отлично получается доводить меня до точки, в которой я не могу себя контролировать. Знаешь, что и как сделать, чтобы мозг отключился. Черт, нет, нет, нет. Надумываю лишнее. Это я слишком эмоционален. Возбудился. Из-за чёртового поцелуя. Просто возбуждение. Злюсь лишь потому, что только я это чувствую. Не могу сопротивляться. Не хочу сопротивляться. Я не должен за это себя ненавидеть. Что в этом такого? Просто возбуждение. В таком состоянии нормально испытывать желание. Меня целует девушка. Не страшный ведь монстр с уродливым телом. Учитель тоже никого из тех дам, что приводил в дом, не любил. Просто секс на одну ночь, да и всё. И я сейчас так же. Не испытываю чувств, просто… хочу. Почему я так боюсь поддаться? Почему уверен, что буду съедать себя за это живьём? Учитель себя любил. Когда приводил очередную женщину в дом — радовался, а не презирал себя. Отдавался процессу, позабыв обо всём на свете. Невольно в голову лезут кадры прошлого. Те самые, где учитель забыл о моём существовании и «развлекался» с незнакомкой, пока я пытался спать на соседней койке. Мерзко. Ужасно. Противно. Грязно. «Ты был дома? Хе-хе, я забыл, что ты путешествуешь со мной». — С сигаретой в зубах он улыбается, видимо, всё ещё пребывая мыслями не здесь. «Ну, тебе ж там сколько? Двенадцать? Одиннадцать? Догадаться свалить не смог, что ли? А, ну да, ты же абсолютно тупой. Может, мне тебя треснуть пару раз? Вдруг мозги заработают, — за секунду раздражается он. — Настроение испортил», — добавляет сквозь зубы, вставая с кресла. Избив меня в тот день, он назвал это тренировкой. Ну да, мчал я со всех ног, надеясь, что спасусь от побоев, но меня довольно быстро догнала палка, прилетевшая в спину. Бр. Нет, не хочу это вспоминать. А? Нет, нет, не отвлекайся. Словно приворожённый, чуть тянусь к тебе, но ты лишь чуть дёргаешься, всё-таки разрывая поцелуй. Замираю на месте, не поднимая головы. Пожалуйста, продолжи. Извини. Не отрывайся. Меня передёрнуло не из-за тебя, ты не причём, это… ты не виновата, я просто… просто копался в мыслях и нечаянно вспомнил детство. — Пр… — моментом захлопываю рот. Что я делаю? За что хочу извиниться? Боже. Я и правда тупой. Ты, наконец, разорвала этот слишком долгий поцелуй. Вовремя. Я наоборот радоваться должен. Ты вовремя остановилась. Почему я расстроился? Мне что, мало? Хочу ещё? Совсем голову потерял? «Остынь, Аллен. Остынь, чёрт тебя дери!» — рычу на себя, давая мысленную пощёчину. — Голоден? — подаёшь голос, отвлекая от размышлений. Прикрыв глаза, перевожу дыхание. Да. Надо отвлечься. Еда. Подумать о еде. Отвлечься от странного наваждения. Да, точно. Я голоден. Всё, что вчера смог съесть — в итоге отверг организм. Живот ноет. Наверное, не стоило пить таблетки на пустой желудок. Стоило сказать правду. Почему я тогда соврал? Ай, не важно. Утвердительно киваю в ответ на вопрос. — Пошли, — отлипнув, хватаешь за руку и куда-то пытаешься тащить. Нет, подожди минуту. Не так быстро. Дай немного времени прийти в себя. Мне… мне нужно остыть. И ещё раз умыться. Да. Умыться. Хочу умыться. Пытаюсь молча показать, что мне нужно зайти в туалет, но ты словно ничего не видишь — продолжаешь тянуть. — Да подожди ты! — неловко упираюсь я, отказываясь двигаться с места. — Я… — Ах, прости. У тебя же волосы мокрые, — перебиваешь меня. — Ладно. Тогда… — задумавшись, ты останавливаешься, но продолжаешь держать меня за руку. — Да, точно, придумала, — чуть громче. — Идём. — К-куда? — чуть упираюсь я. — Дай хотя бы обуться. — М? Зачем? — с глупым выражением лица смотришь на меня. — Ну, — запинаюсь. Так странно смотришь, будто я делаю что-то не то. Неловко. — Не идти же в носках в столовую, — как-то неуверенно добавляю. — В час ночи? — хихикаешь ты. Блять. Совсем мозги поплыли. Я так растерялся, загрузился размышлениями, что на время вообще не смотрел. И куда ты тогда идти собралась? Зачем вообще про еду спросила? — Мне надо в ванную, — решив никак не комментировать услышанное, пытаюсь высвободиться — не отпускаешь. — Нет. Идём кушать, — чуть оборачиваешься, взглянув на меня и дёрнув за руку. — Да куда мы п… — не успеваю договорить, как перед нами появляется знакомая межпространственная дверь. — А? — недоверчиво поглядываю. — Кушать, — тихий смешок. — Пойдём, — чуть сильнее дёргаешь на себя, сжав мою ладонь в своей. Куда мы? Зачем? Я могу потерпеть до утра. Невнятно бормочу, что не так уж голоден, чуть упираюсь, не особо желая проходить через призванную дверь, но, конечно, тебе всё равно, хочу я или нет. Просто тащишь следом, а я за своими протестами не успеваю даже сообразить, когда мы успели покинуть комнату и оказаться в совершенно незнакомой обстановке. — Где мы? — оглядываюсь по сторонам. В помещении слишком темно, не могу сообразить. — Куда ты… — Тише, — шёпотом. Рядом материализуется зажжённая свеча, и ты, взмахнув рукой, тут же хватаешь её. Тёплый свет от небольшого огонька позволяет лучше увидеть комнату. — Не шуми, милый, — чуть улыбнувшись, разворачиваешься ты, куда-то идёшь, а я — плетусь следом, разглядывая помещение. Похоже, это кухня. Довольно просторная. Много мебели, в центре — стол, рядом с ним — несколько высоких стульев. Много всякой кухонной техники — без понятия, для чего она. Несколько плит, раковин. Выглядят дорого. Скорее, слишком дорого, по сравнению с обстановкой в гостинице или даже в Чёрном Ордене. Наверное, это кухня большой семьи или какого-то дорогого ресторана. Чувствую себя воришкой. После твоей просьбы не шуметь стало понятно: гости тут мы нежеланные. Куда ты нас притащила? Может, мы на самом деле красть собираемся? Не хочется участвовать во всём этом. — Эй, — шёпотом. Чуть дёргаю тебя за руку в тот момент, когда подходим к холодильнику. — Пошли отсюда, — сквозь зубы, недовольно. Игнорируешь. Открываешь холодильник — слишком яркий свет слепит с непривычки. — Что будешь? — смотришь на меня. — Ничего я не буду, — даже не взглянув на полки холодильника, шиплю злобно я. — Куда ты нас притащила? Вызывай свою дверь и валим отсюда, — не отрывая взгляда, смотрю с недовольством. — Если не выберешь, то за тебя выбор сделаю я, — улыбнувшись, отворачиваешься к полкам. Выхватив какой-то контейнер из холодильника, идёшь с ним к столу. Свечу, что до этого держала в руке, отпускаешь — та зависает в воздухе рядом. Ну конечно, отвечать на мой вопрос, чей это дом — не стала. Не удивлён. — Сама ешь, если так хочется. А я не собираюсь, — свозь зубы, параллельно поглядывая по сторонам в поисках выхода. Слишком темно, свеча даёт свет только рядом со столом. Совсем не вижу дверей. Единственный способ свалить — окно. — Сядь. — Твой голос моментом становится холодным. Мурашки бегут по телу. Положив руку мне на спину, чуть толкаешь в сторону стула. Страшно. Твой голос так резко изменился. Одно слово, а я уже понял: лучше не спорить, иначе закончится плохо. Но совсем нет желания подчиняться. Не хочу сидеть, словно на иголках, в ожидании, когда проснутся хозяева дома. В меня и кусок не влезет в такой обстановке. — Н-нет, — чуть упираюсь. — Я… н-не хочу, — тихо бормочу. Мягко. Лишь бы показать, что я не хочу спорить и выводить из себя, но… но и быть здесь совсем не хочу. — Пожалуйста, Роад, давай уйдём, — очередная попытка. Конечно, бесполезная. Весь твой вид говорит о том, что лучше мне заткнуться и перестать спорить. — Л-ладно, — совсем тихо добавляю я и, стараясь не шуметь, аккуратно сажусь за — кажется, барный — стул. — Умничка, — всё ещё холодным тоном говоришь ты. Идёшь за другую сторону стола и молча пододвигаешь контейнер с едой ко мне, но руку с него не убираешь. О чём-то задумалась? Опустив голову, тихо сижу. Думаю, лучше ничего не говорить. Вдруг ты размышляешь о том, что всё-таки стоит уйти? Лучше молчать. И верить в лучшее. Когда ты резким движением подтягиваешь контейнер обратно к себе — испускаю вздох облегчения. Неужели?.. Нет, ещё рано радоваться, наверняка ты что-то задумала. Что-то неразборчиво буркнув себе под нос, забираешь контейнер и идёшь с ним к плите. Призываешь ещё одну свечу, и, освещая ручки, разглядываешь их. — Роад… — кашлянув, смелее продолжаю: — Может, вернёмся? Я не хочу есть, — поглядываю на твою фигуру, что сгорбилась над плитой. Не отвечаешь. И я молчу. Лишь смотрю, как ты возишься с кнопками-ручками. Спустя несколько минут слышу звук — кажется, газ подан, но почему-то не спешишь подносить свечу к конфорке. Напрягает. — Что ты делаешь? — не выдерживаю. О боже, давай просто уйдём отсюда. Не знаю, зачем тебе плита, но мне всё это не нравится. — Еда холодная, — наконец, отвечаешь. — Нужно разогреть, — что-то щёлкаешь, и, кажется, выключаешь подачу газа. Господи, я просто хочу уйти, не нужна мне никакая еда — ни тёплая, ни холодная. — Не надо, Роад, — шёпотом, но достаточно громко, чтобы меня услышали. Конечно, меня в очередной раз игнорируют, продолжая воевать с плитой: то подносишь свечку к конфорке, то убираешь, то что-то крутишь-вертишь. Стараюсь игнорировать, но когда в очередной раз слышу включённую, но не зажжённую конфорку — не выдерживаю, поднимаясь с места. Невозможно смирно сидеть. Раз уж выбора нет, то лучше разобраться с этим максимально быстро. — Дай сюда, — дёргаю за руку, отбирая свечу, а ты, видимо, не ожидав этого, с глупым выражением лица смотришь на меня. — Я сам, отойди, — поясняю, видя непонимание в твоих глазах. Не дожидаясь ответа, чуть отталкиваю тебя в сторону и подношу к слишком давно включённой конфорке свечу — огонь вспыхивает чрезмерно большим, но быстро приходит в норму. С секунду ты стоишь на месте, рассматривая включённую конфорку, а потом берёшь контейнер, который до этого поставила рядом с плитой. — Я сама вообще-то могла, — недовольно хмуришься. «М-г-м», — утвердительно мычу, чуть скривив губы. Видел я, как ты можешь. Так и кухню спалить можно. Сама не видела, что ли, какое пламя вспыхнуло? Судя по тому, как долго ты возилась с плитой — вряд ли ты к ней вообще когда-либо подходила. Я слабо представляю быт Ноев, но не думаю, что Нои готовят пищу себе сами. Наверное, есть слуги. А зная, как ты не по назначению используешь акум — может, их просишь готовить. Я, конечно, тоже не мастер — в основном ем в столовых. Но иногда — на заданиях в отдалённых деревнях — приходилось готовить хотя бы что-то. Похвастаться особо нечем, но разогреть еду проблем не составит. Кидаю взгляд на полки, пытаясь найти подходящую посуду. — Дура! — слишком громко вскрикиваю я, в панике хватаясь за контейнер и, чуть не уронив тот, скидываю на стол. — Совсем, что ли? — тихо шиплю, чуть встряхивая рукой. — Ой, ты не обжёгся? — подходишь ближе, и, схватив меня за предплечье, рассматриваешь ладонь. — Ты чё творишь? — злобно шиплю, стараясь не говорить слишком громко. — Решила дом людям спалить? Если не умеешь включать плиту, нечего трогать её! — нервно выпаливаю я, пока перекладываю еду с подплавленного контейнера. В кухне воняет жжёным пластиком — недовольно тру нос от ужасного запаха. — Умею я готовить, — хмыкаешь, вздёрнув нос выше. — Но ты очень милый, — хихикаешь ты. Шутишь, что ли? Или издеваешься? Пф. Не важно. Сделаю вид, что этого не слышал. Наконец разобравшись с разогреванием еды, сажусь за стол. Ковыряюсь в кастрюле в тишине, пока ты нависаешь надо мной. Внимательно следишь, как я ем воняющие горелым пластиком блинчики с какой-то странной начинкой. — Не стой над душой, напрягаешь, — шикаю я, не поднимая на тебя глаз. Как вообще есть, когда ты стоишь и смотришь, будто тюремный надзиратель? Словно если я перестану есть или дёрнусь слишком резко — дубинка полетит мне в голову. Знаю, знаю, этого не случится, но мне совсем некомфортно от такой неприкрытой слежки. Если уж следишь, то делай это как раньше, не так сильно заметно. Надо быстрее доесть и, наконец, свалить из чужого дома, пока никто не проснулся. Даже знать не хочу, что будет, если хозяева нас заметят. Вряд ли мы просто сбежим. Ты же их убьёшь?.. Почти уверен, что именно так и будет. — Вкусно? — опираясь на стол, поглядываешь ты с довольной ухмылкой. Утвердительно мычу с недовольным тоном. Думаю, не нужно ничего говорить про запах горелого пластика, что стоит на всю кухню и убивает аппетит. Вдруг ты вздумаешь решить этот вопрос, и мы здесь задержимся на ещё больший промежуток времени? Нет-нет, лучше молчать. И есть. Побыстрее. — Хочешь ещё чего-то? Я в холодильнике тортик видела. И рулетики какие-то. Будешь? С чаем, — поглядываешь в сторону холодильника. — Нет, — моментом рычу я. — Не хочу я ничего, даже не думай, — со злостью тараторю, надеясь сбить твой настрой. — Хм?.. Ну ладно, — тяжело вздохнув, вновь переводишь взгляд на меня. — Чей это дом? — невнятно, не поднимая глаз, вновь ворчу я. — Услышав ответ, тебе станет легче? — усмехнувшись, смотришь на меня. — Нет, — фыркаю я. Ты права. Зря я интересуюсь таким. Лучше ничего не знать. Чем меньше знаю людей — тем меньше сочувствия к их возможной смерти. Но всё же надеюсь, они не проснутся. Для их же блага. Так было бы лучше. В тишине жую блинчики. В голове снова вертится произошедший совсем недавно поцелуй. Моя реакция. Давний разговор в поезде с этим чертовым «я грязная». Просто промолчать? Не реагировать на произошедшее? Или стоит всё-таки уточнить?.. Не хочу, чтобы ты снова сочла, что меня передёрнуло от того, что мне это всё противно. Нет, что если мои уточнения будут звучать, словно мне это всё нравится? Лучше молчать. — Ты ни при чём. Даже не пытайся меня выставить ублюдком. Не всё в моих реакциях связано с тобой. Идиот. Решил же, что лучше молчать. Зачем ляпнул это? Молчишь. Кажется, пытаешься понять, о чём я. — Аллен? Ты о чём? — непонимающе смотришь, чуть наклонив голову набок. — Не важно, забудь, — шикаю я. Вновь тишина. Ты молчишь, я тоже. В глубине дома, где-то за дверями, слышится глухое шорканье, что напоминает, что стоило быть потише. По телу бежит мороз. — Блять, валим, — нервно подрываюсь с места, оборачиваюсь в сторону, пытаясь в темноте разглядеть хоть-что-то. В ответ ты лишь устало закатываешь глаза. — Роад, чёрт, давай, кто-то проснулс… — Сядь и ешь, — перебиваешь, строго взглянув на меня, и отлипаешь от стола. Выпрямляешься, тяжело выдыхаешь, словно тебе совсем не хочется что-либо сейчас делать. — Я выйду на пару минут. Не отвлекайся и доешь к моему приходу, — лениво тянешь ты. — Что?.. Нет! Роад, чёрт, просто давай свалим, не хочу я есть, пошли отсюд… — Аллен. — Твой строгий голос заставляет меня прерваться на полуслове. — Всё в порядке. Я надеялась, что этого не произойдёт, но я не удивлена, — бормочешь под нос, обращаясь словно и не ко мне вовсе. — Хватит, открывай дверь свою быстрее, — вцепившись в рукав, прошу тебя. — Не надо. Пожалуйста, давай без жертв в моём присутствии, просто уйдём быстро и всё, господи, ну почему ты заставляешь меня вечно переживать? — нервно тараторю я. — Сядь и ешь, — шикаешь на меня, скидывая мою руку с запястья. — Я быстро. Надеюсь, — закатив глаза, добавляешь ты, когда шаги становятся более отчётливо слышны. Вздрагивая от посторонних звуков, я медленно, рвано выдыхаю, пытаясь успокоиться и не паниковать. Конечно же, моё мнение не имеет значения. Так было всегда. С чего я решил, что в этот раз меня послушают?.. Услышав шаги совсем близко к кухне, ты поспешно, подсвечивая путь свечой, выскакиваешь в коридор, прикрывая плотно дверь, а мне хочется раствориться на месте. Может, просто сбежать?.. Не хочу сидеть здесь и слушать приглушённые вопли несчастных.