Первый и единственный

У Лань Сичэня не было света.

Когда Ванцзи потерял Вэй Усяня, по какой-то причине он сохранял веру в его возвращение. Так просто и необъяснимо брат продолжал день за днём играть на цине — ни разу не получив ответа, стоял на своём, вновь и вновь приходил к воде и задавал один и тот же вопрос. В тайне от старших собирал кувшины вина, проводил время в уединении, но терпел: закрывал глаза и видел — вот-вот Вэй Усянь вернётся. Знал. Ожидание далось ему тяжело: бессонные ночи, ноющие раны, осуждение и порицание, но тёмный тоннель душевных терзаний, мук совести и никем не понятой надежды имел в своём окончании свет. Лань Сичэнь света не видел — лишь ловил отблески в наконец засиявших глазах брата, восхищался силой его любви и, чувствуя тронувшую губы улыбку, сам начинал верить: дождётся. У Лань Сичэня этого света не было. Он не знал, как выглядит луч, заставляющий снова и снова подниматься на ноги, идти навстречу смеющимся или насмехающимся дням и верить.

У него не было надежды.

Лань Сичэнь остался один, с кровью любимого человека на руках. На рассвете пальцы казались особенно красными. В воздухе пахло металлом; ни сандаловые благовония, ни талисманы не могли избавить пространство от по-прежнему непривычной кровавой дымки. Он видел её столько раз, но всё равно порывался стереть бордовые пятна с меча и одежды. Одёргивал себя, пытаясь сохранить лицо и достоинство. Перед кем ему было держаться здесь, в траурно-белых стенах? Он похоронил Цзинь Гуанъяо под грузом рассыпавшегося на его глазах храма. Оставаясь в тишине цзинши, Лань Сичэнь по-прежнему слышал хруст камней и дерева — каждая упавшая балка, словно треснувшая кость, болезненно впивалась в рёбра. Лань Сичэнь предпочитал не оборачиваться; слышал едва пробивающийся сквозь ворох мыслей шёпот. Где-то там, под обломками, он похоронил и свою душу, развалившуюся подобно статуе Гуаньинь. Толпа ликовала. Толпа славила вернувшегося Вэй Усяня и дождавшегося его Ванцзи. Честь Старейшины Илина была восстановлена, возлюбленный брата более не был объектом насмешек и ползающих по поселениям слухов — они светились счастьем, спокойствие пришло к ним после стольких лет ожидания. Лань Сичэнь кивнул самому себе: дождался. Брат выдержал и пожинал плоды выстраданной справедливости. В жизни Лань Сичэня справедливости не было. Он знал, что с имени Цзинь Гуанъяо не смыть позора и общественного порицания, знал, что большая часть обвинений оправдана, но собственная мораль не давала переступить через въевшуюся в сердце боль. Он, глава клана, вынужденный следовать за настроениями народа, был обречён любить человека, прозванного всеобщим врагом. Человека, с которым никогда не получится объясниться, человека, которому столько нужно было сказать. Лань Сичэнь никогда не хотел поднимать на Цзинь Гуанъяо меч. Никогда — до злополучного дня, обещавшего расставить всё по местам, — он не поднимал на него даже голоса.

Лань Сичэнь совершенно запутался.

Его мир никогда не станет прежним, никогда не откроет тайн, стоящих за всем, что натворил Цзинь Гуанъяо. Сколько лет Лань Сичэню придётся провести в раздумьях? Сколько раз придётся укорить себя за поспешность решений, за то, что не смог стоять до конца? Сколько раз сожалеть о том, что не похож на смелого Ванцзи, не страшащегося наказаний, готового до последней капли крови защищать того, кого решился назвать любовью. Лань Сичэнь восхищался братом, но в его восхищении было столько горечи, что можно было захлебнуться. Лучше бы захлебнуться. Малодушный. Малодушный Лань Сичэнь развил своё золотое ядро до совершенства — цель жизни обернулась самым страшным проклятьем. Его ждут годы бессмертия с памятью, которая будет рассеиваться, какими бы сильными ни были чувства. Сначала он забудет запах благовоний и гуляющий по покоям Башни Золотого Карпа ветер. Потом в небытие уйдёт звук голоса и ощущения прикосновений. Через десятки лет он с трудом будет вспоминать, как Цзинь Гуанъяо смеялся. Раз за разом Лань Сичэнь будет воссоздавать образ ушедшего, боясь потерять последние крупицы воспоминаний. Лицо Цзинь Гуанъяо, когда-то бывшее пугающе счастливой действительностью, станет стираться разыгравшимся воображением — через много лет Сичэнь не сможет отличить истину от лжи своего подсознания. Он будет жить с новым образом прежнего Цзинь Гуанъяо, проведёт с ним безнадёжно радостные годы, пока однажды не увидит перед глазами смазанный портрет: бесцветные глаза и неясная мимика. Безликий. В один из дождливых дней Цзинь Гуанъяо навсегда станет для него безликим. Лань Сичэнь не знал, сможет ли спустя сотни и тысячи лет забыть первую встречу и просьбу остаться рядом в последнюю минуту. Будет ли помнить свою готовность разделить смерть с Цзинь Гуанъяо, оставившим после себя лишь угасающий с каждым днём след памяти. Сможет ли простить себя за то, что остался жить? Лань Сичэнь забудет события, в злополучный день приведшие его в храм Гуаньинь. Забудет запятнавшую белоснежные одежды кровь и данные себе обещания, обратившиеся пылью. Будет вспоминать события минувших лет лишь по изредка проскальзывающим по улицам слухам. Ненасытный народ множество раз исказит историю их верности и разрушенной надежды — Лань Сичэнь со спокойной душой простит им неведение. Но никогда Лань Сичэнь не сможет забыть, как а-Яо обрек его на вечную жизнь, оттолкнув от себя. Оттолкнув первый и единственный раз.