Ненавижу

— Ханджи, ты не видела Леви? Зоэ обернулась с таким видом, словно Эрвин спросил, не видела ли она его нос. Как будто речь шла о чём-то, настолько от Эрвина неотделимом, что если уж он сам не знал, где Леви, то окружающие тем более не могли этого знать. В чём-то она была права, но Эрвин не считал себя обязанным знать о каждом шаге своего капитана. Однако, Леви всегда был пунктуален и никогда не опаздывал на завтрак без веской причины. А сегодня мало того, что сбежал до того, как Эрвин проснулся — так ещё и на завтрак не явился. Солдаты уже заканчивали трапезу, а Леви по-прежнему не было видно. Поэтому Смит и обратился с вопросом к коллеге. Ханджи дожевала кашу, которая была у неё во рту, проглотила и хмыкнула.  — Я? — переспросила она. — Эрв, с каких пор я знаю о перемещениях твоего пажонка лучше, чем ты? Это ты с ним неразлучен, как Пиксис со своими усами. Эрвин нахмурился и жестом попросил её говорить потише.  — Я Леви не нянька, — вполголоса заметил он.  — Ещё бы, — согласилась Зоэ и понизила голос до едва слышного шёпота. — Няньки обычно не используют своих воспитанников, как леденец.  — Ханджи!  — Я в чём-то не права? — удивилась руководительница исследовательского отдела, округлила глаза за стёклами очков и демонстративно направила в рот ещё одну ложку каши. Эрвин вздохнул. Разговор с этой женщиной регулярно заходил в тупик.  — Леви заходил к тебе вчера вечером? — помолчав, вернулся он к исходной теме.  — Заходил, принёс отчёт, — жуя, кивнула Ханджи. — Но разве он потом не пошёл в командорскую спальню?  — Твои намёки сейчас неуместны.  — Твои игры в детектива — тоже, — Зоэ пожала плечами. — Всё равно ты был последним, кто видел нашего коротыша. Слу-ушай!!! — она одухотворённо взмахнула ложкой. — Есть теория! А что, если ты ночью раздавил его, и не заметил? Иди, проверь простыню! Вдруг на ней лежит мрачный блинчик? Эрвин снова вздохнул, а Ханджи закудахтала от смеха, радуясь собственной шутке. Она была неисправима. А в голове уже роились предположения. Вчера вечером Леви казался вымотанным, просил его не трогать, отодвинулся к стенке. Может, плохо себя чувствовал? Заболел? Вероятно, сейчас отлёживается в своей комнате. Что, если ему дурно, и нужна помощь, но он пытается скрыть своё состояние, потому что ненавидит выглядеть слабым? Его рвёт? Он отравился? Может, переел яблок? Он вчера слопал штук десять. А может…  — Добренького утречка всем, друзья мои! Что-то я проспал! — раздалось от входа, громко и радостно. Эрвин даже не сразу осознал, что произнёсший эти слова голос принадлежал его потерянному и потенциально переевшему яблок капитану. А обернувшись, узрел невиданную картину. Леви вошёл в столовую ленивой, вальяжной походкой. На нём не было ни куртки, ни ремней — только брюки да незастёгнутая до конца рубашка, не заправленная даже за пояс и висящая свободно, словно Леви был не аккуратнейшим солдатом человечества, а городским кутилой и выпивохой, выползшим в местный трактир за кружечкой пива. Мало того — волосы он отчего-то намочил и зализал назад; они уже подсохли и с непривычки топорщились во все стороны. Но самым странным и неестественным в его обличье была улыбка — широкая, радушная, и даже, кажется, искренняя. Эрвин с такого расстояния не мог сказать точно. Как бы то ни было, его тут же обуяла ревность: прежде Леви улыбался, только оставаясь наедине. Мог усмехнуться на публике, или в крайне редком случае улыбнуться слегка, уголком рта — но вот так задорно, во весь рот, он улыбался только Эрвину. И то очень редко.  — Чт… что с ним? — выдавил из себя командор, следя, как развязно этот кадр направляется к раздаточному столу. Вся столовая наблюдала за сим шествием: улыбчивого и расхристанного Леви они ещё не видели. Солдаты переглядывались в недоумении, а новобранцы даже поёживались, видимо, решив, что это какое-то новое испытание. В конце концов, обычно Леви проникал в столовую одним из первых, совершенно беззвучно занимал своё место, быстро приканчивал пищу и остаток времени медленно, не спеша потягивал чаёк, мрачно глядя в пустоту.  — Моя милая, кладите побольше, — любезно и ласково попросил Леви у рядовой на раздаче. И многозначительно подмигнул ей. Бедная девушка выронила половник от неожиданности и едва не уронила тарелку. Такого знака внимания, как подмигивание от маленького, грозного капитана, ещё не получала ни одна разведчица. Ходили слухи, что как-то на вылазке он подмигнул командору, но то наверняка были не более, чем слухи, потому что солдат, утверждавший, что видел это собственными глазами, ещё в начале лета пал жертвой титана.  — Ах, что же вы как неродная? — Леви приложил ладонь к груди. — Поставьте-ка тарелочку. Девушка покорно опустила тарелку на столешницу — скорее, машинально, чем сознательно. Леви взял здоровенную кастрюлю, поднял, наклонил и подождал, пока в тарелку шмякнется солидная гора варёной перловки. Потом поставил кастрюлю на место и, взяв тарелку и кусок хлеба, направился к столам. Но и тут повёл себя непривычно: вместо того, чтобы сесть на своё место, которое никто никогда не рисковал занимать — бесцеремонно втиснулся между двумя отпрянувшими разведчицами и уселся царём. Поочерёдно улыбнулся одной, потом другой, причём совершенно похабно — и приступил к трапезе.  — Ч-что с ним? — севшим голосом произнёс Эрвин. И только теперь заметил, что Ханджи рядом с ним прямо-таки сотрясается от беззвучного хохота. — Ханджи! Что происходит? Отсмеявшись, Зоэ подняла взгляд, утёрла выступившую слезинку.  — Хотела бы я знать, что происходит, — ответила она. — Но пока что просто наслаждаюсь зрелищем. Ты погляди, какой цирк!  — Я желал бы знать причины этого цирка, — тихо и недовольно произнёс Эрвин, следя за тем, как неаккуратно Леви ест. Тот отправлял в рот целую ложку, набивал обе щеки и жевал, как хомяк, роняя изо рта крупинки. Те скользили по подбородку и падали на бёдра, а Леви спокойно утирал запачканные губы рукавом собственной рубашки и продолжал трапезу.  — Обычного Леви вырвало бы, если бы он это увидел, — потрясённо прокомментировал Эрвин, всё больше и больше утверждаясь в мысли, что происходящее ему мерещится.  — Вырвало бы, — поддакнул сидящий по другую руку от него Майк. — Значит, это не твой гном, а его брат-близнец. Тебе что, одного мало было? Теперь и второго в разведку притащил?  — Какой ещё брат-близнец?! — возмутился Эрвин. Леви в этот момент громко и выразительно рыгнул, и тут же рассыпался в извинениях с гаденьким смешком.  — Хочешь сказать, этот — твой? — хмыкнул Майк.  — Не мой, — ответил Эрвин, чувствуя, что сегодня поседеет раньше времени. Остаток трапезы прошёл в гробовом молчании. Все боялись лишний раз издать звук и привлечь к себе внимание странного нового Леви: тот высокопарно выражался, тут же хохмил, премерзко смеялся над собственными шутками и ел до того неопрятно, что весь стол после него оказался заляпан кашей и засыпан хлебными крошками. Когда он говорил, эти крошки летели у него изо рта. Эрвину при этом делалось дурно — он начал подозревать, что Леви абсолютно и бесповоротно тронулся умом. Хотелось взять его за шиворот, как котёнка, выволочь в коридор и потребовать объяснений такого поведения. Останавливало лишь то, что выволакивание сильнейшего воина человечества за шиворот было бы ударом по его репутации. Впрочем, тот и сам сейчас неслабо бил по собственной репутации, жуя с открытым ртом. Но самоунижение Леви было его правом, какой бы ни была причина, и добавлять в эту копилку Эрвин не собирался. Окончил трапезу Леви почти последним: в какой-то момент Майк поднялся из-за стола и пошёл относить тарелку — и солдатня валом ломанулась следом. Они даже на раздачу пищи так не торопились, как сдать сейчас посуду и разбежаться. Сидевших рядом с собой девушек Леви попытался ухватить за талии, но отличился нестандартной неуклюжестью, потерял равновесие и едва не шлёпнулся со скамейки, так что бедняжкам удалось улизнуть. Столовая опустела практически мгновенно. Остались лишь самые уравновешенные и самые медлительные — да ещё Эрвин. Решив, что теперь можно, он поднялся со своего места, подошёл к столу, за которым сидел Леви, и остановился у него за спиной. Леви тут же прекратил есть, обернулся с недовольной миной, но тут же изобразил пренеприятнейшую улыбочку. Вблизи он оказался небрит; хиленькая щетинка неопрятно пробивалась тут и там.  — Доброе утречко, ненавистный мой командор, — залебезил он. — Славная нынче погодка, а?  — Леви, — Эрвин опустил ладонь ему на плечо, надеясь, что тот перестанет дурачиться. Леви дёрнулся, брезгливо отбросил его руку и отпрянул, едва не свалившись со стула.  — Молю, оставьте меня! — выпалил он, глядя со смесью возмущения и недовольства. Но самым явным чувством, горевшим во взгляде, было презрение. Эрвин, не ожидавший такого, отшатнулся, словно от пощёчины.  — Леви, — повторил он вполголоса. — Что происходит?  — Вы ко мне пристаёте и кушать мешаете, вот что происходит! — посетовал Леви, звучно хлопнув ладонями по столу и едва не перевернув собственную тарелку. — Да, я проспал, каюсь, но с кем не бывает? Вычтете из оклада, как обыкновенно делаете. Ах, что за манера — мешать людям отзавтракать?! Ненавижу вас!  — Леви, — терпения Эрвину было не занимать, и он очень старался проявить снисхождение к этим чудачествам. — Объясни пожалуйста, что с тобой сегодня? Какая муха тебя укусила? Леви захлопал глазами, в голосе появилось раздражение, но не привычное холодное, а какое-то нервное, паническое:  — Благодарю вас, командор, но я в полном порядке, — дрожащим голосом произнёс он, пытаясь отодвинуться. — Оставьте меня в покое и позвольте уже окончить трапезу. Смит смотрел, слушал — и совершенно не узнавал этого человека. Обычный Леви не стал бы от него шарахаться. Обычный Леви просто покосился бы хмуро и сказал «Отъебись, Эрвин». И Эрвин бы отъебался. Но когда его на «вы» попросили «позволить окончить трапезу», да ещё и в состоянии, близком к ужасу…  — Леви. Ты переутомился. Даю отгул, отлежись денёк. Леви в негодовании ахнул, вскочил, схватил тарелку и в ярости швырнул к своим ногам; та разлетелась на осколки, остатки каши забрызгали пол, ножки стула и сапоги им обоим.  — Отстаньте от меня!!! — визгливо выкрикнул Леви в состоянии, приближенном к истерике. — Ненавижу вас! У меня… У меня сейчас тренировка! Вот! Эрвин только рот разинул, смотря, как он поспешно выбегает из зала. Было странно, обидно, возмутительно… и страшно.  — Сэр, — подал голос один из рядовых, ещё сидевших за дальним столом и несомненно видевших и слышавших эту сцену. — Может, у капитана бешенство? Я слышал, оно заразное.  — Я читал, от него умирают, — подхватил другой солдат. — Попсихуют какое-то время, потом начнут пускать пену изо рта — и всё, каюк.  — Может, сдать капитана в военный госпиталь? — предложила третья разведчица. — Его там вылечат, и нам спокойнее будет.  — Право слово, — подтвердил четвёртый. — Когда капитан молча прожигал взглядом, это было не так жутко!.. А что, если он умом тронулся?  — Тихо, — Эрвин поднял руку, призывая к спокойствию. — Леви — мой непосредственный подчинённый, и я лично разберусь с его проблемой, заключена ли она в физическом или психическом здоровье, или в чём-то ещё. Сара, ты ведь видела его на экспедициях. А тебя, Вильм, он дважды вытаскивал из титаньей пасти. У нас выезд за стены через три дня, а Леви в бою стоит нескольких десятков солдат. Разведка не имеет права разбрасываться такими бойцами, запирая их в госпиталях. Солдаты притихли и согласно покивали. Они и сами понимали, что на Леви держится многое, когда дело доходит до сражений за стенами. И, несмотря на его рост и вечно недовольную мину, уважали этого человека.  — Удачи, командор, — подбодрил Вильм. — Вы уж нам верните нашего капитана.  — Да, — подтвердила Сара. — Уж лучше пусть он заставляет нас убираться каждый день, чем ведёт себя вот так.  — Что ж, — Эрвин глянул себе под ноги, на ошмётки каши и осколки тарелки, разлетевшиеся по полу. — Если вас не затруднит — приберитесь здесь. Временные странности Леви не должны отражаться на ваших обязанностях. А ваш отряд, если я не ошибаюсь, на этой неделе ответственен как раз за уборку. Солдаты снова кивнули, испустив тяжёлые вздохи.  — Так точно, командор, — ответила за всех Сара. — Будет сделано. * * * В кабинет Эрвин поднимался с гудящей головой. Усиленно думал, что же могло стать причиной подобного поведения. Всё указывало на то, что Леви повредился умом — может, ворочался во сне и крепко приложился лбом об стену? Да нет, очень странное предположение. Но не могло ведь это быть притворством? Леви при необходимости был хорошим актёром, но для чего ему разыгрывать подобный фарс? Он хотел за что-то отомстить Эрвину? Был на него зол? За что? Эрвин не делал в последнее время ничего, способного вызвать на себя такую кару. Разве что… Разве что они уже неделю не занимались любовью, потому как слишком сильно уставали в связи с подготовкой к предстоящей экспедиции. Но Леви и сам до того выматывался, что вырубался, едва плюхнувшись на кровать, и притирался под бок уже в полудрёме. Не мог ведь он из-за недостатка внимания начать швыряться тарелками? Скорее бы просто взобрался на Эрвина и сделал с ним, что угодно. Хоть с утра, на рассвете, хоть во время рабочего дня, заперев кабинет и бесцеремонно усевшись на командорские колени. Но такие публичные выступления, как сегодняшнее, никогда не были в духе Леви. Никогда. Да и поводов он, вроде бы, не имел. Неужели и правда тронулся рассудком? Такое предположение ужасало, но иные объяснения никак не шли в голову. Дойдя до своего кабинета, Эрвин уже и сам близился к панике. Чтобы отвлечься — налил воды в ведёрко и принялся протирать пыль с полок, словно это несложное действо могло привлечь обычного Леви. Тот бы отобрал тряпку, хлопнул по пальцам и приказал вытаскивать книги, чтобы протереть полку как следует, а не только по самому краешку. В мыслях была неразбериха, и даже тёплый сентябрьский денёк за окном не поднимал настроения. Надо было как-то разобраться с новой проблемой, а для этого следовало понять, в чём проблема заключается. Эрвин поджимал губы, сосредоточенно хмурил брови и совершенно забывал о том, что тряпку надо хотя бы иногда полоскать в воде. В таком состоянии его и нашла Ханджи, явившаяся с отчётом под мышкой.  — Алле-оп! Я подписала твои мозговысеры! — отрапортовала она, хлопнув бумажками по столешнице. — Эй. А чего такой смурной? Эрвин отложил тряпку и обернулся.  — Как считаешь, — задумчиво проговорил он, стараясь не смотреть ей в лицо. — Есть шанс, что Леви просто придуривается? Ханджи удивлённо булькнула.  — Так ты из-за его выходки за завтраком не в себе? — поразилась она. — Эрв, бросай пучиться. Всё с ним в порядке. Это на него, конечно, не похоже, но ты ж знаешь коротыша лучше всех. Он не такой. Почудит и перестанет.  — Вот именно, что он НЕ ТАКОЙ, — со вздохом повторил Эрвин. — Он никогда не чудил вот так, на публику. К тому же, это не чудачество. Это уже крайность. Леви облился чаем, обкапался кашей и пошёл, как будто так и надо. Он шарахнулся от меня и разбил об пол тарелку. Ты считаешь это чудачеством? Ханджи, с ним явно что-то не так. Может, мне свозить его в город, в клинику?  — К мозгоправам-то? — Ханджи покачала головой, уперев руки в бока. — Эрв, прекращай. Поговори с ним лично, без посторонних — я уверена, что всё объяснится. Ты преувеличиваешь, как всегда, и сочиняешь больше проблем, чем может произойти. Сядь, расслабься, подумай о титаньих прелестях, которые мы найдём на экспедиции…  — Экспедиция, — Эрвин невесело усмехнулся, поднимая взгляд. — Ты действительно думаешь, что Леви в нынешнем состоянии пригоден для экспедиций? Ты правда веришь, что он притворялся? Ханджи, у всего есть предел, и то, что он творил — за гранью. Ханджи с видом терпеливой мамки подошла и похлопала его по плечу.  — Не заморачивайся, говорю, — повторила она. — Не драматизируй, всё разрешится. Займись делом. Эрвин понимал, что она права, но внутри всё бунтовало против того, чтобы оставить столь значительную проблему с Леви нерешённой. Впрочем, и грядущая экспедиция была проблемой не меньшей. Следовало окончить прокладывание маршрута, получить рапорты от командиров отрядов о готовности солдат к вылазке, проконтролировать полную проверку УПМ на работоспособность… Мысли прервал стук в дверь — нервный, торопливый. Ханджи ещё раз хлопнула Эрвина по плечу и отошла в сторонку, чтобы не провоцировать слухи.  — Я пойду. А ты возьми себя в руки, — предупредила она. Стук повторился.  — Войдите, — пригласил Эрвин, расправив плечи и придав лицу спокойное выражение руководителя, готового разобраться с любыми сложностями подчинённых и ответить на любой их вопрос. На деле он надеялся, что хоть кто-то разберётся с его собственной сложностью, заключённой в поведении Леви. Но вошедшая разведчица ситуацию лишь усугубила. Зайдя в комнату, она приложила кулак к груди, а Эрвин всё пытался вспомнить её имя. Шумная и дотошная девушка, поступила к ним только месяц назад, переведясь из гарнизона. Медленно соображает, но отлично управляется с УПМ на чистых инстинктах… Как же её звали? Нечто тёмное в сознании каждый день твердило, что это неважно, что рядовые — всего лишь пешки. Но Эрвин заглушал этот голос, старался запомнить каждого человека, которого вёл на бой, каждого, кто мог умереть во имя человечества… нет, ради личных целей своего командира. Разве мог он обесценивать тех, кто жертвовал ради него всем?  — Рядовая Рафи Вимунд, — отрапортовала девушка; её голос был взволнованным и дрожал от плохо сдерживаемого возмущения. — Разрешите обратиться, командор! У Эрвина внезапно появилось нехорошее предчувствие.  — Разумеется, — согласился он, жестом приглашая её проходить ближе к столу и успокоиться. Неспешно принялся раскатывать засученные рукава. — Ханджи, можешь идти.  — Иду-иду, — отозвалась Зоэ, махнула рукой и направилась к двери. — Свистни, если я подписала не все странички! Эрвин кивнул ей вслед, садясь за стол. Рафи дождалась, пока Ханджи покинет кабинет, потом сделала шаг вперёд и вспыхнула от смущения и негодования, даже не произнеся ещё ни слова.  — Командор Эрвин! — обратилась она, не зная, куда деть руки, и сцепила пальцы вместе, нервно разминая их. — Я знаю, что о подобном рядовому следует писать жалобы и подавать через командира отряда, но… Но это настолько недопустимо и нестерпимо, что я должна была немедленно принять меры! Прошу простить моё своевольство; придя сюда, я действую исключительно в интересах высокой нравственности всего Разведывательного отряда! Эрвину казалась крайне сомнительной даже собственная нравственность, но он не стал возражать.  — Конечно. В чём дело? — осведомился он. — Не переживай, я готов выслушать любые жалобы, требующие срочного вмешательства. Бюрократия нужна лишь для отчётности; не считай меня помешанным на бумажках.  — Я не считаю! — Рафи вздёрнула нос, осмелев. — Всё должно быть зафиксировано, и я ещё принесу вам письменную претензию! Но для начала — разберитесь с капитаном Леви! Это просто немыслимо и непростительно — щипать подчинённых за мягкие места!!!  — Ч…то? — Эрвин титаническим усилием воли удержал брови от взлетания на лоб.  — Капитан Леви проводит сейчас у моего отряда тренировку! — с воодушевлением и негодованием принялась пояснять Рафи. — И на разминке этот мелкий извращенец… Простите, командор, вырвалось. Так вот, капитан… Он принялся сперва рассказывать нам какие-то похабные анекдоты и хихикать над ними, как будто пьяный, а потом ещё схватил Карлин за задницу, когда мы выполняли наклоны, а меня ущипнул, и я даже не представляю, что там сейчас творится, и… Это возмутительно!!!  — Действительно, — совершенно искренне согласился Эрвин. Он тоже считал подобное возмутительным — правда, не столько из-за безнравственности, сколько из-за личной ревности.  — И я считаю, что капитана следует отстранить от тренировок и подвергнуть наказанию согласно уставу! — добавила Рафи. — По крайней мере… до тех пор, пока он не придёт в себя. Эрвин задумчиво потёр переносицу.  — Как считаешь, из-за чего с ним могло произойти подобное? — осведомился он, и лишь произнеся эти слова, подумал, что спрашивать такое у сторонней рядовой — по меньшей мере глупо или бестактно. Но у неё, как оказалось, имелось собственное мнение.  — Я думаю, что он принял какие-то запрещённые препараты, — предположила девушка. — Говорят, от них люди могут вести себя неестественно. Служа в гарнизоне, я дежурила у ворот целый месяц; там всякого можно наслушаться. Эрвин подпер подбородок кулаком и задумался. Запрещенные препараты, то есть наркотики. Как ни неприятно было признать — вероятно, Рафи права. Леви вёл себя так, словно являлся не собой. Может, ему и мерещилось, что он был не собой. Это бы хоть что-то объяснило. Необъяснимо при таком раскладе оказывалось лишь то, что Леви вообще принял нечто, помутившее его разум. Но лучше уж наркотики, чем безумие: действие любых веществ рано или поздно проходит, а безумие может быть неизлечимо.  — Хорошо, — сказал Эрвин. — Возвращайся на тренировку и скажи капитану Леви, чтобы он срочно зашёл ко мне. А если будет возражать — скажи, что речь не только о выговоре; сейчас решается его дальнейшая судьба в Разведотряде.  — Так точно, командор! Спасибо, командор! — Рафи отсалютовала и решительно покинула кабинет. Эрвин вздохнул — очень, очень тяжело. Он искал информацию за стенами, но и внутри стен было безмерно много вещей, которые он не знал и совершенно не понимал. * * * Леви явился спустя полчаса — постучал, вежливо спросил разрешения зайти, дождался ответа, и лишь после этого завалился в кабинет неспешной, развязной походкой. Он всё ещё был без куртки и ремней; на брюках и рубашке красовались неопрятные пятна от пролитого чая и засохшей каши. Войдя, он как-то странно расшаркался, почти поклонился даже, отошёл к стене и принялся ковырять щель между кирпичами, посвистывая под нос и не обращая на командора никакого внимания. Эрвин поднялся со стула.  — Леви, — позвал он напряжённо. — Подойди пожалуйста.  — О-хо-хо, нет, ненавистный мой, извольте, — не оборачиваясь, ответил Леви. — Я и отсюда прекрасно могу получить свой выговор, коли вы пожелаете меня пожурить за то, что посмел прикоснуться к подчинённым. Накапали, оклеветали. Крысы жалкие. А сами-то, сами! Я вот не говорил, а они ночью убегали с конюхами верхом кататься. Небось, и целовались под луной, и перепихонились в лесу! Ночные брожения уставом тоже запрещены. Так отчего ж меня за хлопок по заду судят, а других за более тяжкие прегрешения — и не думают?! Эрвин моргнул. Впервые на его памяти Леви переводил тему, не признавая собственной вины, но подставляя кого-то другого. А Леви продолжал, словно и не замечая его удивления:  — Хе-хе. Подумаешь, по пятой точке хлопнул. Разве я — столб бесчувственный? Вам вот не до отношений, командор, а мне страсть как бабу охота. Я, к слову говоря, хотел у вас увольнительную попросить, в Трост съездить, девчуху в борделе снять. Всё ж таки, за стены скоро направимся. Вдруг не ворочусь обратно? Хотелось бы перед смертью насладиться прелестями жизни.  — Леви.  — Ну что такого? — не унимался Леви, всплёскивая руками. — Я ж не денег прошу, а один только вечерок погулять. Обещаю много не пить, батькиными трусами клянусь!  — Леви! — Эрвин решительно направился к нему. — Скажи честно, в чём дело? Ты что-то принимал? Леви тревожно округлил глаза, шугнулся и бросился к двери. Но неуклюже запутался в собственных ногах и шлёпнулся на пол.  — Не ушибся? — Эрвин поспешил помочь, подхватил его за локоть, но Леви вырвал руку, вскочил на ноги и отпрыгнул, смотря с гневом и недоверием.  — Не трогайте меня! — возмутился он. — Ненавижу вас! Что за мерзкие фамильярности?! Эрвин, уставший от этого фарса, в два шага оказался рядом, ухватил его за плечо и припёр к стенке. Второй рукой перехватил взметнувшееся запястье. Леви изумлённо вскрикнул, задрал голову, и его внезапно пробила дрожь.  — Н-не смейте! — севшим голосом прошептал он и жалко захныкал. — Не смейте меня домогаться! Вы только что собирались винить меня за то, что я прикоснулся к подчинённой, но посмотрите на себя! Вы — чудовище! Вы… используете мою жалкую покорную натуру для удовлетворения собственной мерзкой похоти!  — Что ты несёшь? — Эрвин слегка встряхнул его, начав раздражаться. — Леви. Объясни, пожалуйста, что с тобой сегодня происходит?  — Я… Я осмелел достаточно, чтобы произнести вам это в лицо, — пролепетал Леви, смотря на него взглядом затравленного зверя. — Насилуете меня, причиняете мне боль! Мне это противно! Ненавижу вас и всё это! Я еженощно молю небеса о том, чтобы поскорее закончить свою жизнь в титаньей пасти, лишь бы вырваться из вашей хватки! Знали б вы, как это претит моей натуре, как рвёт меня каждой ночью от всего, что вы со мной вытворяете! Отпустите, прошу! Я… Я не поеду в бордель, хорошо? Я виноват, виноват, что пожелал недозволенного. Я более не стану даже в голове иметь ничего подобного, только пустите меня! Не при свете дня же! Ах, какой стыд…  — Прекрати немедленно! — Эрвин даже рассердился; слушать такие обвинения было не просто неприятно — отвратительно. Тем более отвратительно, что Леви бормотал их так убеждённо, словно сам верил в них, словно они хоть на малую долю были истиной. — Леви, я очень тебя прошу. Кончай этот спектакль. Леви ахнул, заскулил, попытался вырваться. Всё в нём, от дрожи до выражения глаз, выражало неподдельный страх, и Эрвину словно пощёчину отвесили. Леви боялся его. Впервые в жизни. Боялся, как запуганный, забитый ребёнок, ожидающий только боли. Это полоснуло по сердцу, и Эрвин выпустил его, отступив на шаг назад и снова задумавшись о том, что всё это, вероятно, просто крайне нелепый дурной сон, от которого он всё никак не проснётся.  — Леви, послушай… — произнес он, смотря на руку, которой только что сжимал крепкое плечо своего капитана. — Я… правда не понимаю, что с тобой творится. Я очень хочу тебе помочь, но…  — Тогда держитесь от меня подальше!!! Ненавижу вас!!! — истерично взвизгнул Леви, плюнул ему под ноги и поспешно бросился к двери. Эрвин даже не успел его остановить — да он и не знал, стоило ли пытаться. Это был не Леви, не его Леви — кто-то другой, чужой, незнакомый. Или Леви, но с настолько помутнённым сознанием, что от него самого внутри ничего уже не осталось. Когда дверь за ним захлопнулась, удар звучной болью отразился в душе.  — Чушь какая-то, — пробормотал Эрвин, прислушиваясь к нечётким, спотыкающимся, удаляющимся шагам. Осознание собственного бессилия накатило волной, затопило, вызывая в душе тихую панику. Что происходит? Что это за дурной бред? Леви в жизни бы не стал так притворяться. Не наедине. Не перед Эрвином. Не стал бы хныкать и дрожать. Если бы Леви не понравилось, что его схватили за плечо — он бы выкрутил руку, а то и перебросил через себя и повалил на пол в два счёта. А что за высокопарный слог? Откуда это вообще? С каких пор он так изъясняется? А все эти слова, которые он наговорил о том, что Эрвин его насилует и причиняет ему боль?! До чего же это нелепо! Если кого из них и называть насильником — так это Леви, да и то с большой натяжкой. Это он всегда первый лезет — то затащит в подсобку со швабрами, то разбудит до рассвета, раздвигая ноги… Да и про боль ерунда какая-то; это Эрвину уже стыдно в душевые ходить из-за синяков на бёдрах и расцарапанной спины, а Леви — чистенький и невозмутимый, как ни в чём ни бывало, как будто не он совсем недавно подначивал «ещё, ещё!»… А теперь… Что это за человек с лицом Леви, который боится Эрвина? Леви не стал бы притворяться. Значит, это кто-то иной. Надолго ли? Что, если он останется таким навсегда? Как его любить? Позволит ли он себя любить? Крик «ненавижу!» ещё звенел в ушах. В своё время Эрвин почти год притирался к нелюдимому, всем недовольному и вечно ворчащему Леви. Как притираться к такому — истеричному паникёру, роняющего кашу изо рта и подмигивающего девушкам — понятия не имел. Да и желания, если честно, тоже. Такой Леви был уже не Леви. Из него пропало всё то, за что Эрвин его любил. И Эрвин не уверен был, сумеет ли полюбить этого, нового, являющегося полной противоположностью того, в ком Эрвин действительно нуждался. С одной стороны — он не мог бросить Леви, даже ставшего вот таким. С другой — прежний Леви презирал бы Эрвина, узнав, что он возится с таким жалким, хнычущим типом. Да ещё и опускает руки, пасуя перед его никчёмными выкрутасами. Следовало брать ситуацию в свои руки, причём безотлагательно. Леви необходим был осмотр врача — этим вопросом Эрвин и занялся. * * * Главный лекарь в лазарете штаба только развёл руками.  — Мы не разбираемся в проблемах с головой, командор Эрвин, — слегка виновато пояснил он. — Мы солдат лечим. Привыкли иметь дело с ранами, порезами, потерей конечностей… А по съехавшим мозгам — это не ко мне… Разве что могу успокоить парня, впервые увидевшего титана. А капитан Леви — вам бы его в Трост отвезти. Там хороший госпиталь, многопрофильный. Эрвин поблагодарил, отдал дежурному по конюшне распоряжение оседлать лошадей и направился искать Леви. Того не оказалось ни на полигоне, ни в кабинете, ни в спальне, ни на крыше, ни даже в душевых или на кухне. В процессе поисков выявились новые приключения капитана: пел весёлую песню, споткнулся о ведро и разлил воду по лестнице, а вдобавок пнул в живот рядового, который, якобы, косо на него посмотрел. Похитил три булки и дразнил ими птиц, но умял сам, зато потом очень нежно разговаривал с юными разведчицами о своей кобыле Чаинке, быстро перейдя к пространным лиричным рассуждениям о тяготах жизни скакуна, потерявшего седока из-за беспощадных лиходеев-титанов. Спустя полтора часа поисков Эрвину встретился-таки солдат, сумевший указать нужное направление.  — Капитан вприпрыжку шёл в яблоневый садик за штабом, — сообщил паренёк в ответ на заданный вопрос. — Даже немного вальсировал на ходу. Он… в порядке?  — Боюсь, что нет, — честно ответил Эрвин, подумав, что хоть что-то осталось неизменным — любовь Леви к сочным, медовым по осени яблочкам. Но и здесь промахнулся. Леви действительно обнаружился за штабом — сидел на траве рядом с горкой румяных, спелых яблок и одно за другим… швырял их в стену, да так, что только ошмётки летели.  — Леви, — позвал Эрвин с некоторым возмущением. Капитанская работа простаивала, сладкие яблоки разбивались в лепёшки вместо того, чтобы пойти на компот, а этот чудак, видите ли, навёл смуту во всём штабе и нашёл идиотское развлечение. Леви вскочил, споткнулся, шлёпнулся и поспешно отполз в сторону на четвереньках.  — Да хватит уже меня пресле-едовать! Ненави-ижу вас! — гнусаво пронудел он с крайне жалким видом. — Чем я так провинился?! Ах, как тяжела рабская доля!  — Вставай уже, раб, и поехали к врачу, — рассердился Эрвин. — Хватит яблоки изводить.  — К какому врачу?! — Леви встал на колени и побледнел. — О, нет-нет-нет, молю, только не говорите, что желаете заделать мне ребёнка! Я этого не вынесу! Я убью себя, слышите?! Убью!!!  — Какого ребёнка? Ты же мужчина, — покачав головой, Эрвин подошёл и помог ему подняться. Леви всхлипнул, отпихнул его и, мелко семеня, отскочил в сторону.  — Не делайте вид, что не знаете! — в отчаянии воскликнул он. — Я — женщина, которую вы затащили в армию, чтобы я была вашей подстилкой, и заставили меня подражать мужчине, чтобы ни у кого не вызывать подозрений!!! Я всё, всё терпела! Но даже не думайте о том, чтобы заделать мне ребёнка!!!  — Час назад ты лапал разведчиц и просился в бордель, — напомнил Эрвин. — Если сходишь с ума, Леви, то сходи в какую-то одну сторону, пожалуйста.  — Я просилась в бордель, чтобы сбежать от вас! — закрыв глаза рукой и всхлипнув, ответил Леви. — Я готова на всё, лишь бы не видеть боле вашего мерзкого лица!!! Ненавижу его!  — Ясно, — Эрвин утомлённо потёр лоб. Отчего-то он уже перестал сердиться и тревожиться; осталась только усталость от этой безмерно идиотской ситуации. — Поехали.  — Я никуда не поеду!!! Вы желаете меня обрюхатить!!!  — Леви, — Эрвин вздохнул. — Сунь пожалуйста руку в штаны и скажи мне, кого и через какое место я желаю обрюхатить. Леви возмущённо вытаращил глаза и приоткрыл рот, но достойного ответа отыскать не сумел.  — Пойдём, — повторил Эрвин более строго и настойчиво. — Это приказ.  — Какая пошлость! — ахнул Леви, заломив руки. — Какая неизмеримая пакость! Ненавижу!  — Сам ты пакость сегодня! — Эрвин, игнорируя возмущения, ухватил его за локоть и потащил за собой. Деликатничать с капитаном нынче было бесполезно — это он понял ещё в кабинете. Леви дёргался, пытаясь вырваться, но как-то слабо, словно все нечеловеческие силы покинули его, оставив в этом небольшом теле лишь жалкие, соразмерные росту силёнки.  — Веди себя прилично, — кашлянув, попросил Эрвин, когда они выходили из-за угла. — Тебе ведь потом жить с этим позором. Леви возмущённо ахнул, но дёргаться стал поменьше, обмяк, покорно следуя за ним через двор под взглядами десятков глаз. Только вздыхал, аки девица, которую в кандалах ведут на женитьбу по расчету, да время от времени нервозно похихикивал — Эрвин от этих звуков всё больше и больше уверялся, что Леви тронулся умом. В конюшне оказалось, что он разучился сидеть верхом.  — В каком смысле? — спросил Эрвин, чувствуя, что терпение натягивается, как струна. — Что значит, «ты не знаешь, как на неё влезть»?  — Откуда бедной рабыне знать, как садиться на это чудовище?! — шмыгнув носом, пронудел Леви и отошёл в сторонку, подальше от лошади. Двое разведчиков, наблюдавших за этой сценой с другого края конюшни, зашлись тихими смешками. Эрвин старался не оборачиваться на них — боялся, что это будет выглядеть, как просьба о помощи.  — Я с тобой в одном седле не поеду, — строго сказал он. — Это неудобно, а ехать долго. Так что кончай дурачиться. Ногу в стремя — и запрыгивай. И не забудь юбки подобрать, не то запачкаешь в навозе. Во взгляде Леви на миг промелькнуло что-то знакомое, но тут же угасло. Насмешку про несуществующие юбки он никак не прокомментировал — хмыкнул, подошёл к своей кобыле, задрал ногу, сунул в стремя, понял, что это не та нога, выдернул и едва не упал. Эрвин поддержал его, подхватив ладонью промеж лопаток.  — Может, подсадить? — предложил он с издёвкой.  — Уберите руки! — капризно фыркнул Леви, неловко отпихивая его и выпрямляясь. — Ненавижу, ненавижу вас! И, отступив ещё на шаг, погрузился каблуком сапога в мягкую, свежую кучу конского навоза. Однако, глянув под ноги, даже не поморщился.  — Не поскользнись, — снисходительно произнёс Эрвин. — Ты сегодня неуклюжий, как коза на льду. Леви скорчил жалобную физиономию и переступил с ноги на ногу, не выходя из кучи. Навозом запахло сильнее.  — Провоняешь ведь, — Эрвин вздохнул, но не предпринял попыток вытянуть капитана из ароматной горки конских кругляшек. — Хватит дурачиться. Залезай в седло, если не хочешь, чтобы я позвал вон тех ребят, и они усадили тебя силой.  — Тиран! — воскликнул Леви, топнув ногой; ошмётки навоза полетели в стороны. — Грубый, жестокий, безжалостный мужлан!!!  — А ты — знаменитый капитан Разведотряда, стоящий в лошадином помёте, — спокойно прокомментировал Эрвин и, обернувшись на любопытствующих солдат, сделал им знак подойти. — Ребята, помогите пожалуйста капитану взобраться в седло. Он позабыл, как это делается. Парни переглянулись, направились к ним, но как-то опасливо, недоверчиво. Одно дело — хихикать со стороны, другое — собственными руками трогать самое смертоносное существо на свете, подсаживая его на коня. Леви тоже не обрадовался такому повороту: видимо, предупреждение Эрвина он не воспринял всерьёз, и теперь корил себя за беспечность.  — Не смейте ко мне прикасаться!!! — с панической ноткой воскликнул он, снова нервно захихикал, шагнул назад, всё-таки поскользнулся на свежем навозе и шлёпнулся бы, если бы Эрвин не ухватил его за локоть. Сдавил, как тисками, помогая подняться и в то же время намекая, что поддержит, несмотря ни на что, но не отступится от своих намерений.  — Ах, синячки останутся! — захныкал Леви, пытаясь вырваться.  — Лучше синяк, чем шлёпнуться задом в навоз, — несмело предположил один из солдат.  — Верно! Сколько мороки — стирать белые брюки, — подтвердил второй. Хотя дежурным по прачечной он выпадал не более трёх раз в год. Эрвин вообще сомневался, что останутся синяки, но призадумался. Что, если Леви нарочно поскользнулся? Может, он хочет потянуть время, чтобы не ехать в город? Пока переоденет грязные штаны, пройдёт немало времени; а если Леви ещё и умудрится сбежать — потом можно снова не один час искать его по всему штабу. Может, из-за нежелания ехать он и придумал весь этот фарс с неумением забраться в седло? Но почему? Что дурного в поездке к доктору? Не может же он действительно думать, что Эрвин везёт его к женскому врачу по поводу беременности? Леви сегодня странный, безумно странный, но Эрвин всё ещё надеялся, что он не настолько тронулся умом, чтобы мнить себя женщиной. В конце концов, чем дальше заходили высказывания Леви, тем чуднее они становились. В этом была некая закономерность… прервавшаяся здесь, в конюшне. Леви лишь притворялся, что не умеет сидеть на коне, но не выкрикивал упрёков или обвинений, и больше не заявлял, что Эрвин хочет его обрюхатить. Не потому ли, что здесь у них имелись зрители? За завтраком за Леви наблюдал весь зал, но своими действиями он позорил лишь себя. А теперь, зайдя так далеко в нелепых высказываниях и обвинениях, всё же оставил их лишь для ушей Эрвина, а не для пересудов солдатни. Что, если он берёг репутацию командора? Но в таком случае… Насколько сам Леви верил в то, что говорил? Если это всё же было лишь спектаклем, то почему он так себя вёл, даже наедине? Если у него были причины — почему не мог раскрыть их хотя бы самому близкому человеку?  — Ненавижу, — прошипел Леви, пытаясь вырвать локоть из его пальцев. Эрвин перехватил его руку крепче.  — Помогите подсадить, — повторил он, кивнув солдатам на капитанскую кобылу. И, поняв, что предприимчивости от них не дождёшься, сам ухватил Леви сзади за талию, поднимая в воздух. Леви был мелкий, но тяжёлый, а тут ещё и задёргался, взбрыкнул ногами, разбрасывая с сапог ошмётки навоза, которые чуть ли не прицельно угодили в лица бросившихся помогать разведчиков. И разразился проклятиями. Те, едва-едва увернувшись от мелькающих в воздухе ног, подхватили капитана за ляжки, втроём донесли до лошади и кое-как водрузили в седло.  — Верёвку! — приказал Эрвин, видя, что Леви извивается и пытается соскользнуть обратно. — Привяжем его.  — Командор, — подал голос один из парней, упираясь в дёргающуюся коленку Леви. — Может, лучше экипаж впрячь? Свяжем капитана и положим на лавку. А то как же вы в городе с ним управитесь?  — Если доктор не разберётся с причинами такого поведения — оставлю его в госпитале, — спокойно ответил Эрвин. — А заберём проездом после экспедиции, если придёт в себя. Рядовые закивали, признавая логику. Один рванул в угол конюшни за верёвкой.  — Мерзкие мужланы! — выдал Леви, отвесив второму пощёчину. — Грабители! Насильники! Шовинисты! Ненавижу! Пустите меня немедленно, или я буду кричать!  — Кричи погромче, — ровно согласился Эрвин. — Может, дурь выйдет. Леви обиженно зыркнул на него, вздёрнул нос и демонстративно обтёр каблук сапога о куртку солдата, удерживающего его ногу. Солдат поморщился, но свой пост не покинул.  — Командор Эрвин. Вы уж в городе попросите, чтобы нам вернули капитана, какой был, — с детской наивностью сказал он.  — Да уж попрошу, — подтвердил Эрвин. В эту минуту подоспел второй разведчик с мотком верёвки. И, вопреки всем возмущениям и негодованиям Леви, его скрутили, связали по рукам, привязали ноги к стременам, а корпус — к седлу, да ещё и прокинули верёвку под брюхом кобылы, чтобы точно не сбежал. Эрвин не уверен был даже, сумеет ли распутать эти узлы в Тросте, хотя всегда оставался вариант позвать на помощь лекарей из госпиталя или, на крайний случай, пару солдат из гарнизона. Запрыгнув на своего Тумана, Эрвин взял вороную кобылку Леви под уздцы и с каменным лицом выехал во двор.  — Помогите! Похищают! — прохныкал Леви в ответ на вопросительные взгляды остолбеневших рядовых, запрокинул голову и долго, протяжно, нечленораздельно заныл. Со стороны раздались редкие смешки, но больше было встревоженных, обеспокоенных лиц. Те, кто уже бывал за стенами, прекрасно понимали, что с потерей этого человека Разведывательный отряд станет вдвое слабее, а их личные шансы выжить в грядущей вылазке резко падают. * * *  — Уберите ваши мерзкие руки! Не смейте! Пощадите! Не насилуйте меня! Только не насилуйте! — гнусавил Леви уже четверть часа. — Ненавижу, ненавижу, ненави-и-ижу! Эрвин ехал на своём жеребце чуть впереди, не оборачиваясь и не думая никого насиловать, но мысли соорудить кляп посещали голову всё чаще. Лес был безлюден, и вряд ли кто-то, кроме случайного почтового курьера, мог попасться на пути. Но подвывания Леви уже начинали раздражать. Даже ясное солнце и тёплый ветерок, шелестящий начавшей желтеть листвой, не делали картину лучше.  — Вы такой жестокий, такой грубый! — нудел капитан, заламывая связанные руки. — Ненавижу вас всем сердцем! Пощадите, пощадите меня!!!  — Если не заткнёшься — я тебя правда изнасилую, — пообещал Эрвин в ответ на очередную порцию стенаний и тяжко вздохнул. Он тщетно надеялся, что хотя бы пустая угроза подействует. В действительности у него даже не встало бы на это недоразумение.  — Садист! Лиходей! Изувер! — возмущался Леви, повышая голос. — Вы отвратительны, командор! Чтоб вас титан сожрал! Чтоб на вас стена обрушилась! Видеть вас не желаю!.. Вы так чудовищно уродливы, что я мог бы умереть от отвращения в сию же минуту!.. Кстати, сколько времени?  — Хм? — Эрвин обернулся, убедился, что не ослышался, и достал из внутреннего кармана куртки часы. — Начало первого. Хочешь засечь, за сколько выведешь меня из себя?  — Тебя хрен выведешь; терпение, как у титана, — проворчал Леви совершенно обычным голосом. Перестал заламывать руки и легко, словно фокусник, распутал связывающие запястья верёвки.  — Ч..то? — не понял Эрвин.  — Да ничего, — огрызнулся Леви, отвязывая себя от седла. — Наконец-то грёбаный полдень.  — Погоди… — Эрвин дёрнул поводья, вынуждая коня остановиться; Леви согласно притормозил свою кобылу. — Ты..?  — Я, — Леви вздохнул и закатил глаза. — Пока не начались кретинские вопросы, давай объясню.  — Уж будь добр, — попросил Эрвин, облегчённо вздыхая. С сердца как камень свалился — с Леви всё было в порядке. Он нормальный. У такого странного поведения было объяснение. Эти открытия безмерно успокаивали. — Значит, не безумие и не наркотики?  — Тц! — Леви презрительно наморщил нос. — Не ведись на такую лажу, Эрвин. Ты же умный мужик, а который раз позволил мне повесить лапшу на твои красивые уши.  — Только что ты называл меня «чудовищно уродливым», — напомнил Эрвин. Леви фыркнул, хмуря тонкие брови.  — Это игра, идиот, — сказал он. — Слушай. Я вчера относил четырёхглазой отчёт на подпись. У неё в кабинете торчали усатый шкаф и Нанаба с Моблитом, и они играли в фанты. Писали задания на бумажках и доставали из мешка. Вернее, когда я вошёл, они только писали задания. И пригласили меня присоединиться.  — И с каких пор ты играешь в подобное? — искренне удивился Эрвин. Леви помялся.  — Очкастая сказала, что придумала задание «поцеловать командора взасос на публике», — пояснил он, неспешно подбирая слова. — Я не думаю, что это хорошая идея. Но шкафина так мерзко гоготнул, что я заревновал и уступил уговорам присоединиться. Из принципа. Только не смейся.  — Я не смеюсь, — Эрвин ощущал на своих губах улыбку, но та была скорее от облегчения, что всё так легко разрешилось. Даже не сердился на Ханджи и Майка за то, что те всё знали, но не развеяли его тревоги. — И что за задание выпало тебе? Даже не представляю, как нужно поставить вопрос, чтобы ты вёл себя подобным образом.  — Полдня поступать наоборот, — Леви скрипнул зубами. — Я не ждал подвоха, Эрвин! А тихоня Бернер придумал самое уёбищное задание!  — То есть..?  — То есть я должен был действовать так, как никогда бы не действовал, и говорить вещи, противоположные тем, что думаю и чувствую.  — Даже наедине со мной?  — Хо, — на тонких губах мелькнула тень усмешки. — Ты не представляешь, насколько приятно тебя дразнить.  — Какой ты жестокий, — Эрвин склонил голову. — Знаешь, ты мог бы выбрать другую стратегию. Допустим, разок признаться мне в любви для разнообразия. Ты никогда этого не делаешь, и это было бы противоположностью твоему обычному поведению, разве нет?  — Дурак, — хмыкнул Леви, насупился и сделал вид, что сосредоточен на сматывании верёвки. Эрвина озарило слишком поздно. «Я и правда дурак, — подумал он, смотря на то, как покраснели кончики капитанских ушей. — Он столько раз за утро сказал, что меня ненавидит. И если эти слова противоположны тому, что он думал и чувствовал на самом деле… То…»  — Я тебя тоже люблю. Леви в молчании домотал верёвку, стянул её концом и прицепил к седлу. Поднял взгляд — твёрдый, уверенный, полный знакомой лишь Эрвину теплоты.  — В ближайшие пару дней я сломаю нос тому, кто поцелует тебя прилюдно, — предупредил он. Эрвин лишь ощутил, как улыбка стала шире.  — Хорошо, — подтвердил он и хлопнул жеребца пяткой в бок, чтобы подъехать чуть ближе. — В следующий раз я тоже буду играть с вами.  — Разведка развалится, если командор начнёт вести себя, как полоумная курица, — иронично заметил Леви. Потянулся навстречу и ухватил Эрвина за лацкан куртки, вынуждая склониться. — Но это будет весело. Сочинишь для меня самое развратное задание? Обещаю, что вытяну именно его. Эрвин изобразил на лице сомнение, хотя твёрдо знал, что, если будет участвовать — Леви точно вытянет именно его бумажку. Иногда в Леви просыпалось просто сверхъестественное чутьё, а способности его и вовсе не поддавались здравой оценке со стороны обычного человека. Эрвин готов был клясться, что Леви лучший почти во всём. А может, и во всём абсолютно. Вероятно, следовало сейчас обижаться на то, что Леви ничего не рассказал ему, заставил волноваться, устроил этот фарс, хотя мог бы притворяться только при посторонних. Но облегчение от того, что с Леви всё было в порядке, перевесило и отринуло даже саму мысль о том, чтобы обидеться.  — Давай сбежим в лес? — деловито предложил Леви, смотря на него выразительно и цепко. Во взгляде горело предложение, приглашение, обещание. — Я заныкал пару яблок в седельной сумке. Поваляемся на траве. Минутах в двадцати к югу есть ручей; мне срочно нужно начистить сапоги и застирать рубашку.  — Только не говори, что ты взял с собой мыло.  — Не только мыло.  — У нас экспедиция на носу, — возразил Эрвин, скорее, для порядка.  — Но повезти чокнутого в Трост ты решил лично, не раздумывая, — Леви слегка склонил голову набок, перебирая длинными тонкими пальцами его воротник. — Никто в штабе не поверит, если ты вернёшь меня адекватным спустя полчаса. Пойдём, Эрвин. Проветрим твою башку на природе, а то мозги взопрели. Ты всю неделю в кабинете проторчал. А вечером скажем, что мозгоправы в Тросте — просто волшебники и исцелили мой заклин по щелчку пальцев. Эрвин и сам придерживался той же мысли. Поймав запястье Леви и ощутив, как он доверчиво расслаблен — склонил голову и поцеловал прохладные костяшки пальцев.  — Мм. Сколько же с тобой хлопот. Скажи ещё раз, что ненавидишь меня. Леви привстал в стременах, подался навстречу, оперся о плечо и прижался лбом ко лбу, мягко мазнув по коже взъерошенной чёлкой.  — Ненавижу тебя, — произнёс он страстным, бархатистым шёпотом, так проникновенно, как не шептал даже ночью. От этого интимного, чувственного тона у Эрвина вмиг стало тесно в штанах, сердце заколотилось, как у влюблённого мальчишки, а по спине побежали мурашки, не оставляя никакого выбора, кроме как уступить, сдаться окончательно и бесповоротно. — Ненавижу глубоко, безудержно, всем сердцем.  — Повторяй это в постели. Почаще, — попросил Эрвин, борясь с желанием перетащить Леви в своё седло и зацеловать всего, прямо здесь и сейчас. Даже несмотря на запах конского навоза и заляпанную засохшей кашей рубашку.  — Перебьёшься, — возразил Леви, с лёгкой усмешкой отпустил его и преспокойно уселся обратно. — А то привыкнешь ещё.  — Ты же не привык.  — К чему?  — Я люблю тебя.  — Тц. — Леви стукнул кобылу пятками в бока, направляя в сторону с дорожки, меж кустов и стволов деревьев. — Не привык. Уши опять покраснели, — заметил Эрвин с улыбкой.  — Отъебись. Эрвин улыбнулся ещё шире и не спеша последовал за ним.