Прости меня, Саша

Ненавижу литературу! Читать люблю, а литературу — нет. В основном из-за Даниила Марковича. Этот му.., ладно, нехороший человек может любое произведение опоганить, посему лучше его не слушать. Обычно я либо делаю домашку, либо рублюсь с Артуром в морской бой. Но, увы, Артура сегодня нет, домашка тоже отсутствует и поэтому приходиться изображать умное лицо и выткать в пространство. Однако хватает меня ненадолго, минут на десять. Потом уже усидеть на месте становиться сложно, возникает резкая необходимость занять чем-то руки, хоть за Глейхенгаузом начинай записывать! Однако на мыслях о конспектировании мозг тут же предлагает альтернативу — рисование. Тетрадь с почеркушами валяется где-то на дне рюкзака. Доставать её сейчас плохая затея, ибо копошение недопонятому гению Даниилу сто процентов не понравится. А навлекать на себя его гнев — такое себе. Где же порисовать? На парте — убьют, в тетрадке — тоже не оценят. Повезло, в тетрадке завалялся листок для игр с Артуром. Осталось дело за малым — решить, что рисовать. Вид из окна — скучно, там сегодня ничего особенного. Карикатура на Глейха — не, вообще вдохновения нет. Обвожу класс взглядом, и глаза цепляются за очаровательный девичий стан. Саша. Выбор очевиден. Она сидит по диагонали от меня, чуть согнувшись над конспектом. Пунктуальная. Я знаю, что она ненавидит литературу, но записи всё равно ведёт, потому что так надо. Я знаю о ней всё: номер квартиры, клички собак, любимые конфеты. И глупо было бы отрицать, я знаю, что я в неё влюблен. Безнадёжно, сладко и безумно! Она сегодня прекрасна. Парадная белая блузка идеально выглажена, ноги облегают чёрные брюки. Золотистые волосы, заплетённые в тугую косу, игриво переливаются в тусклом свете ноябрьского солнца. Пара прядок свисает у виска, руки так и чешутся дотронуться до них и поправить. А лучше не пару прядок, а все волосы. Запустить в них пальцы и дотронуться прям до самой головы, ласково поглаживая. Мысленно даю себе приличного леща. Во-первых, я её недостоин. Она отличница, спортсменка, авторитет среди одноклассников. А я лишь жалкий троешник, который еле-еле может подтянуться пять раз на турнике, в классе со мной разговаривает только Артур, но он со всеми разговаривает. Во-вторых, даже если бы и был достоин, бесстыдно залипать на девчонку посреди урока нельзя. Как минимум, потому что это все заметят. Обреченно вздохнув, возвращаюсь к прерванному занятию. Рисуется легко, рисуется от души, с любовью. Прерываюсь лишь на пару мгновений, чтоб сдуть со лба непокорную чёлку и взглянуть на натурщицу, которая, ничего не подозревая, сидит и слушает нудное повествование про образ Дубровского. Ручка так и носится над поверхностью бумаги. Каких-то двадцать минут и набросок готов. Поднимаю голову, чтобы взглянуть на часы. Чёрт, ещё десять минут до перемены. На листке остаётся маленький кусочек нетронутой бумаги. Недолго думая, приписываю туда:"Буду счастьем считать, даря целый мир тебе ежечасно. Только знать бы, что всё не зря, что люблю тебя не напрасно Осталось только внизу листка оставить фирменную роспись и работа будет закончена. Однако я увлекаюсь четверостишьем настолько, что не слышу шагов за спиной. Цепкие руки учителя мгновенно утаскивают листок из-под моих рук. "Отдайте!" - истошно воплю я. Но уже поздно, Маркович победно марширует к доске, сжимая пальцами трофей. Встав около доски, он наконец разворачивает листок и начинает читать злополучное четверостишье, о ужас, вслух! На слове "люблю" класс начинает хихикать. Конечно, им лишь дай повод, особенно задним партам. Однако на этом мой позор не заканчивается. Глейх с ядовитой усмешкой обращается ко мне: — Похоже кто-то у нас серьёзно влюбился, не так ли, Кондратюк? Смех с "Камчатки" становится громче. Дышать становится трудно, щеки заливаются краской. Ухудшает всё брошенная кем-то фраза:"Интересно, в кого?" Услышавший её, дебил Даниил восклицает: — А понять нетрудно, тут даже иллюстрация есть! Смотрите! — и показывает листок ребятам. Сердце падает куда-то вниз, больше всего на свете хочется прямо сейчас провалиться сквозь землю. Действительно, угадать легко, ни у кого в классе больше нет такой красивой косы. Класс уже не хихикает, а сдавленно рыдает от смеха. Но не весь. Саша смотрит на меня словно на червя, её глаза метают молнии, а руки сжимают парту так сильно, что аж костяшки пальцев побелели. Мои щеки уже не горят — пылают. Со скоростью пантеры я вылетаю из кабинета, громко хлопая дверью. Ноги сами выносят на улицу. Бежать, бежать подальше. Вслед несутся крики охранника и завуча. Но останавливаться нельзя. Быстрей, быстрей, прям по рыхлому первому снегу и грязной земле. Силы заканчиваются где-то метров через 500 и я еле-еле успеваю схватиться за ствол ближайшего дерева, чтобы не упасть. Хочется лечь на землю и умереть прям тут. Но закончить своё существование просто так нельзя. Поэтому остаётся просто прижиматься лбом к холодной белоснежной коре. Спустя минуты две становится холодно. Пф, ещё бы не стало, без куртки, шапки, в легких кедах, при минусовой температуре замёрзнет любой. К слову о кедах, после марафона по снежно-грязевым сугробам они превратились в жалкие тряпки. Теперь точно простыну. Будет повод не выходить из дома недельку-другую. А ещё лучше сразу воспаление лёгких подхватить, но для этого надо лечь на землю, а этого я себе позволить не могу — грязно, а мать и так ругать за кеды будет. Поворачиваюсь к берёзе спиной и поднимаю взгляд наверх. Небо уже заволокли серые облака и идёт мелкий колкий снежок. Снег обычно ассоциировался с ёлкой, праздниками, конфетами, радостью. Вот и сейчас он хоть и неприятный, но напоминает другой снег, тот который шёл вчера. Он был мягкий, невесомый, красивый. И она так радовалась этому снегу, вместе с подружками вытанцовывая подобие вальса и крича на всю округу:"А снег идёт, а снег идёт!" Но это было вчера. А сегодня... Сегодня она меня ненавидит. Я уже предвижу тысячу и одну насмешку со стороны одноклассников в её адрес. Я пугало, я посмешище, над которым издевается половина параллели. И я осмелился любить её. Надо мной в худшем случае посмеются, а вот издеваться будут над ней. Это хуже, чем двойка, это хуже, чем получить бойкот от класса, это — клеймо до конца школы, если не дольше. Она не заслужила этого. И самое обидное, что я не могу ничего с этим сделать. Если я брошусь её защищать, то насмешек будет ещё больше. Если откажусь от своих чувств — её просто уничтожат. Я сам всё погубил. Я — дурак. И нет мне прощения! И выхода нормального из сложившейся ситуации тоже нет... Холодный ветер срывает последние коричневатые листья с деревьев, вымораживает насквозь, смахивает бегущую по щеке слезу и уносит в даль тихое:"Прости меня, Саша"