Берегись тихой воды

      I        1950       BAGDAD (Cap.7: Liturgia)ROSALÍA       Нежно-розовый оттенок стен пытается обмануть восприятие, навязывая спокойствие и тепло. Она сомневается, что это действительно работает, разве что с теми пациентами, кто приходит в клинику по более радостным поводам...       — Я не отпущу тебя, Каллиста. Не должен был тогда, и не сделаю этой ошибки снова.       Не отпустил. С того дня, как Исайя похитил ее, они не расставались дольше, чем на пару часов. Ностальгическая улыбка проступает на миловидном лице при воспоминаниях о том, как упрямо этот осел добивался ее расположения. О том, сколько всего им пришлось пережить, чтобы оказаться здесь и сейчас вместе. Так, чтобы жизнь стала почти приторно сладкой. Почти...       Взгляд упал на дверь, проходясь по буквам таблички:       "Миранда Буол, специалист семейной клиники колдо-репродуктологии"       Закат был прекрасен — ярко-апельсиновый цвет сливался с клубничным, отчего лица людей казались еще загорелее.       — Ты долго, — не сводя глаз с горизонта, упрекнула она, услышав скрежет ножек стула.       — Рад, что ты меня ждала, — произнес низкий баритон.       Каллиста резко дернула головой и встретилась с пронзительными карими глазами. Вид абсолютно уверенного в своих действиях мужчины, что после стольких отказов сидел напротив нее, обескураживал. Если бы прямо сейчас паника не затопила сознание, возможно, она смогла бы восхититься его целеустремленностью…       — Что ты здесь делаешь? — по тону голоса и не сказать, что она была поражена до глубины души.       От этого человека можно было ожидать чего угодно. Где-то на подкорке мысли о том, что она встретит его в скором времени, преследовали Каллисту.       — Не очень дружелюбно, cara mia, — скривился он.       — Пожалуйста, уйди, сейчас придет Витория, — она отчаянно пыталась убедить себя, но его ухмылка разбила самовнушение на осколки.       — Не придет, — не сводя с нее взгляда, тихо ответил он.       Тонкие пальцы нервно сжимают ткань платья в руках.       — Что? — Тернер огляделась вокруг, в надежде увидеть подругу, но тщетно. — Не может быть. Она бы не стала тебе помогать!       — Как знать, может стала, — пожимает плечами Забини и поправляет манжеты, создавая иллюзию непринужденности.       Но она слишком хорошо его знала, и вся эта напускная безмятежность — результат тщательного продумывания.       — С меня хватит, — Тернер поднимает руки в останавливающем жесте, и встает направляясь к выходу.       А еще лучше в номер Малфоев, чтобы разобраться, почему люди считают, что имеют право лезть в ее личную жизнь! Абсолютно точно она не тешит себя надеждой, что он не последует за ней и оказывается права, о чем оповещает решительный звук шагов.       — Не злись, она хотела помочь, — подал голос без усилий догнавший ее итальянец.       — Не ходи за мной, — Каллиста пытается ускорить шаг, но судно кренит, и каблуки заметно тормозят жалкие попытки добраться до своей каюты.       Забини хватает ее за запястье, разворачивая к себе, почти не прикладывая усилий.       — Здесь же люди, что ты делаешь?! — вырывая свою ладонь, она тревожно озирается по сторонам.       Половина пассажиров на судне — знакомые или знающие Аваруса люди и это вопрос времени, как быстро до него донесут эту информацию. Она пятится назад, но полный решимости взгляд вызывает нервный страх будущих последствий этой решимости.       — Прекрати! — она отталкивает Забини в грудь и пытается убежать, но ловкие руки перехватывают поперек талии.       Возмущаясь и вырываясь, Каллиста срывается — вот что происходит, когда давление со всех сторон становится просто невыносимым. Чаша терпения идет трещинами, подобно дамбе, которая не выдерживает давления воды.       — Успокойся, и я поставлю тебя, — спокойно шепчет в макушку он, пытаясь удержать взбунтовавшуюся девушку.       Женские кулаки бьют по лицу, ноги хаотично брыкаются — никогда раньше она не опускалась до применения физической силы, и объяснить, что именно сподвигло к этому в данный момент, она не могла. Несправедливость ситуации, в которой она оказалась, то, насколько он был решителен, и насколько сильно одновременно с этим бились сомнения в ней самой, действовали обескураживающе.       Насколько явно она видела то, какие они разные, считая, что не достойна такого отношения, не достойна борьбы…       Она часто предается воспоминаниям в надежде найти причину, зацепку, которая оказалась бы достаточной для нее самой. Не достойна борьбы — звучит до скрежета знакомым голосом матери в голове. Не достойна. Но он боролся, и она борется ради него. Делает все, чтобы мечта о большой счастливой семье стала реальностью.       — Каллиста Забини, прошу, проходите, — приглашает женщина в лимонной мантии, дружелюбно улыбаясь.

      ***

      Пальцы вытянутой руки заставляют сочные листья шелестеть от легкого касания. Дорога вдоль плантаций его любимая: вид на однообразные кустарники и сухую землю, что привычно чувствуется под босой ступней — его личный вид медитации, чтобы собрать мысли в кучу, выкинуть лишнее. Или в сотый раз вспомнить события прошлых лет...       — Ублюдок, как ты посмел?! — звериным рыком взрывается Аварус Ванрей.       Посмел украсть его жену прямо из под носа, явиться в его родовое поместье после этого, или выдвигать требования о немедленном расторжении брака? Стоило бы конкретизировать, усмехается про себя Забини, внешне же оставаясь каменной статуей.       Кто из них ублюдок — вопрос спорный. Держать женщину, которая тебя не любит, в плену, игнорировать очевидные вещи — «достойные» настоящего мужчины поступки. Хорош, ничего не скажешь.       — Аварус, убери палочку, — напряженно произносит Поллин Ванрей. — Поговорите цивилизованно, — осторожно добавляет она.       — Цивилизованно? — безумно усмехается Аварус. — Как можно вообще говорить с этим животным? Меньшее, что я сделаю с тобой...       — Сядешь и выслушаешь, — раздается звонкий властный голос с лестницы. — Экспеллиармус! — обе палочки вылетают из мужских рук и приземляются в тонкую протянутую кисть.       — Витория, тебе лучше вернуться в комнату, — словно его только что не обезоружила сестра, снова рычит Аварус, не сводя убийственного взгляда с итальянца.       — Витория, давно не виделись, — складывая руки на груди здоровается Забини, получая в ответ кошачий прищур.       — Я убью тебя голыми руками, — Аварус делает шаг в направлении итальянца, но застывает на месте. Витория легким движением палочки приклеила его ноги к полу. — Витория!       — Милый, сегодня никто не умрет. Разве что одна белобрысая милая головка... — аметистовый взгляд задумчиво поднимается к потолку. — Мы сядем и поговорим, Аварус. Тебе придется выслушать, а я готова стоять здесь хоть до утра, чтобы воззвать к рациональному зерну в твоей полной злобы черепной коробке.       Нет. Они не поговорили. Ни тогда, ни в следующий раз. Полгода ушло, чтобы добиться хоть какого-то диалога, и каждый раз Забини нарывался на драку или дуэль, что, к счастью, не кончалось ничьей смертью. Он не желает смерти бывшему мужу любви всей своей жизни ни при каких обстоятельствах. Спустя долгие месяцы он проникся некоторым сочувствием к Аварусу — не без помощи многочасовых вынужденных бесед с Виторией, которая упорно пыталась доказать, что ее брат не такой деспот, каким кажется.       Пальцы больше не ощущают под собой листвы — конец пути. Подняв взгляд, он растягивает губы в блаженной улыбке — сквозь панорамные окна на втором этаже Исайя наблюдает за тем, как рисует его жена. И с каким же удовольствием он думает о женщине, что теперь носит его фамилию.       А ведь когда-то он был уверен, чтобы больше никогда не увидит этих изящных пальцев и теплых глаз.       — Не смей испытывать на мне свои способности, Малфой, — заливая в себя очередную порцию огневиски, раздражается Забини.       — Да мне и не нужно — в тебе столько эмоционального накала, что я даже не стараюсь к нему подключиться, он врывается сам, — забавляется блондин, добродушно оставляя рекомендации больше не пить при себе. — Каллиста. Ты до сих пор влюблен в цыпочку со школы, Забини?       — Если назовешь ее так еще раз... — сжимая руку в кулак, Забини прожигает глазами пустоту перед собой.       — Ладно, ладно. Но ты же в курсе, что она замужем за братом моей жены? — облокачиваясь скулой на кулак, продолжает пытку Малфой.       — Спасибо, я как-то не заметил, — безэмоционально летит в ответ, и Абраксас понимает: вот оно. Еще одна стопка жгучего пойла согревает гортань.       — Не пора ли сдаться? — с легким любопытством рассматривая реакцию собеседника, бросает блондин и уже ожидает непростительного в свою сторону, но ничего не может с собой поделать.       Следует раздраженный вздох, и Забини наконец ловит серый взгляд.       — Может, уже подумаешь о себе? — не понимая, откуда в нем столько злости, отвечает Забини, удивляясь промелькнувшей угрозе в голосе.       — Есть основания? Неужели она тоже...? — озвучивает свое предположение блондин, хитро прищурившись.       — Не собираюсь обсуждать это с тобой, Малфой, повторяю в сотый раз, — отворачиваясь, уже сдержаннее выдает Забини.       — Как хочешь. Но для того, кто раздает советы, иногда тоже может потребоваться помощь, приятель. Безответная любовь способна погубить, — потягиваясь, мечтательно пропевает Малфой, вспоминая предмет своей безответной страсти. Но лишь временно безответной, ведь в конце концов он заполучил свою снежную королеву.       — Мерлин, нет никакой безответной любви, ясно? — раздумывая над тем, чтобы бросить в друга Оглохни или Силенцио, пьяно вскидывается итальянец.       — Так значит, она тоже любит тебя? Интересно, а ее муж в курсе? — скрывая веселые нотки, пытается совладать с собой Абраксас.       — Клянусь, если ты хотя бы... — прикрыв глаза, начинает Исайя.       — О, да брось. Все, что происходит на острове, остается на острове. Мне нет пользы от участия в этом, — поднимается с места блондин и подходит к открытой террасе, с которой дует свежий морской бриз.       — Я предупредил, — отрезает итальянец, делая еще один жадный глоток.       — Еще бы, а я сказал, что не имею ни малейшего желания лезть. Мне просто интересно, почему знаменитый казанова Когтеврана ведет монашеский образ жизни. Думаешь, она уйдет от мужа? — обернувшись на собеседника, буднично спрашивает Малфой.       — Не знаю... — почему-то вслух озвучивает он.       — Ладно уж, я слышал пару разговорчиков Витории с ней. Эта девушка несчастна. Ее эмоции также легко прочитать, как и твои, — снисходительно улыбается блондин, выражая взглядом поддержку.

      ***

      Сидя в уютном бархатном кресле, Каллиста задумывается о том, что уже два с половиной года она живет в резиденции Забини. О том, что уже два года сама является частью семьи.       Буквально вчера она плыла на чертовом судне, с которого ей суждено было быть похищенной. Раз и навсегда. С тех пор она ни разу не видела лица теперь уже бывшего мужа.       Взгляд ловит высокую фигуру, что входит в гостиную. С нежной улыбкой на губах и лучиками морщинок вокруг смеющихся глаз мужчина грациозно двигается в направлении дивана, где спиной к нему сидит ничего не подозревающая Джиселла. Он ловит взгляд Каллисты и подмигивает, на что получает ответную улыбку и кивок. Представители семейства Забини никогда не скрывают своих порывов озорства. Как, впрочем, и остальные рвения души.       Джиселла охает от неожиданного объятия из-за спины и звонко смеется, когда муж протягивает ей только что сорванную розу, оставляя на щеке легкий поцелуй.       Сколько себя помнит, она никогда не видела, чтобы родители проявляли нежность или заботу в отношении друг друга, выражали свои чувства тактильно, если таковые вообще имелись. Аварус стал ее первым отрицательным опытом близкой тактильности. Конечно же ее родители не были бездушными: были объятия перед сном до пяти лет, приветственный сухой поцелуй в щеку. Но воспринималось это как обязательство или традиция, как пожелать приятного аппетита или доброго утра — ты не задумываешься о таких вещах. Последнее, что эти жесты выражали — искренность и обоюдное наслаждение от взаимодействия.       Долгое время она привыкала к желанным поцелуям по утрам, массажу ног за чтением книги и тому, что Исайя никогда не спрашивал — делал, и это было, черт возьми, уместно и приятно в ста процентах случаев.       Она хотела отплатить тем же и даже пыталась побороть себя — пробовала поговорить, даже извиниться, на что в ответ получала: «Это не торги, и ты ничего мне не должна. Я делаю это, потому что хочу, а не потому что жду чего-то в ответ». Его главным желанием было, чтобы она делала то, что хочет сама.       Если бы она знала, как понять, что ей нужно. Как позволить себе хотеть и не думать о том, какими могут быть последствия искренних поступков. Не задумываться о том, что могут подумать другие люди о твоих желаниях, о твоем поведении. Она часто ловила себя на минутной зависти, что не родилась в подобной семье: настолько контрастным в сравнении с ее родителями было просто ощущение от присутствия этих людей — спокойствие и тепло. Не было нужды продумывать каждое слово и держать лицо, ждать вербальных атак или думать, где ты могла оступиться потому что рано или поздно твоя ошибка будет использована против тебя.       Она ни разу не пожалела о том, что сделала. О семье, которую обрела.       Их история началась с кровавой розы, и она же стала символом нового начала...       Отпивая из своего бокала, Джиселла мягко обхватила бутон алой розы пальцами.       — Ты знала, что раньше роза была символом взаимности? Еще тридцать лет назад итальянки бросали ее к ногам возлюбленного, если принимали его чувства.

      ***

      1947 год       Hercai - Ayrılık V2 (Vokal Versiyon) | Dizi Müziği       Аромат свежесваренного какао со специями будит ее теплым солнечным утром, смешиваясь с приятным запахом виноградного цветка — неповторимый запах запал ей в душу.       Лето здесь никогда не кончается, и по ночам бывает сложно уснуть из-за духоты, но спасают охлаждающие комнату чары. Только вот палочки в ее распоряжении так и нет, поскольку формально она все еще в плену.       Физически Каллиста свободна как птица — она может беспрепятственно выйти из дома, отворить калитку и пройтись вдоль виноградных кустов. Конечно же Забини знал, что она попытается сбежать, и позволил ей изучить просторы огромного участка земли — она так и не смогла найти границы, но догадывалась, в чем дело. Тот, кто искусно владел чарами иллюзии, мог без труда ввести свою пленницу в заблуждение, заставив поверить, что территория не имеет конца и края.       В конце концов жара выматывала, и девушка возвращалась в дом, который никогда не терялся из поля зрения, словно издеваясь над тщетными попытками найти выход.       Третью неделю она выражает немое сопротивление: не отвечает, не заговаривает первой и уходит в комнату, стоит ощутить его присутствие. Это все, что она может сделать, чтобы убедить отправить ее домой, пока не стало поздно. Если уже не стало...       Каждый раз, когда он исчезает, она получает записку с предупреждением и именем эльфа на случай, если забудет. Что при всем желании невозможно, так как домовик справляется о ее самочувствии и предлагает свое общество или услуги каждый час.       Как только нога Исайи ступает за пределы дома, в груди начинает колоть тревога из-за мысли, что он может больше не вернуться...       Дважды Каллиста устраивала сцены, но все было бесполезно — ему абсолютно наплевать на собственную безопасность, у этого мужчины атрофирован инстинкт самосохранения. Убедившись, что этим она ничего не добьется, Каллиста решила убедить итальянца в том, что у нее нет к нему чувств, что его общество нежеланно и неприятно для нее.       Если бы она могла убедить хотя бы себя, что злится не из-за того, что он сделал, а потому что не думает о том, чего это может ему стоить...       Но он возвращался, громко оповещая: «я дома».       Услышав его голос, она могла закрыть глаза и наконец уснуть спокойно, насколько это возможно «в плену».       Приняв душ, Каллиста позволяет эльфу расчесать свои волосы и уложить их в незамысловатую прическу. Надевает легкое платье цвета слоновой кости и спускается к завтраку, уже зная, что не увидит там никого.       Первую неделю его теплая улыбка встречала за завтраком, но она упрямо уходила обратно к себе в комнату, и тогда Исайя стал есть отдельно на веранде, потворствуя ее желанию остаться в одиночестве.       Это тяжело морально — отвергать раз за разом человека, одна мысль о котором греет изнутри. Делать вид, что не существует того, кто раскрасил однажды цветными красками твой мир. Быть готовой отвергать столько, сколько потребуется...       Опустившись на заранее выдвинутый стул, Каллиста жадно втягивает сладковатый аромат какао и прикрывает глаза. Взгляд невольно падает на открытые двери, что выходят на веранду — она точно знает, что он прямо сейчас там, и умирает от желания узнать, о чем он думает в эту минуту. Чем занимается, когда находится вне дома?       Однажды он просто перестал пытаться разговорить ее, перестал ждать ее за столом или следовать за ней за пределами дома, словно они прогуливаются вдвоем. Разве она не этого добивалась — сделать больно и вынудить отпустить? В конечном итоге тем, кому больно и кто чувствует себя жаждущим глотка воды в пустыне, оказалась она. Жаждущей его общества, голоса, тепла его присутствия рядом. Как бы ни было тепло вокруг, внутри все еще сквозил леденящий душу ветер.       Однако вера в то, что он сдастся — единственное, что у нее осталось. Единственное, что она может сделать, чтобы сохранить ему жизнь — вернуться туда, откуда он забрал ее. Продолжать играть роль примерной жены и хорошей дочери — леди высшего общества, лицо которой украшает обложку Спеллы. Той, кто врет чаще, чем говорит правду и умирает дольше, чем живет.       Его жизнь — наверное, единственное, что держит ее на плаву — знание, что он дышит, ходит по этой земле. Однажды она уже согласилась довольствоваться лишь этим знанием, так что же изменилось с тех пор? Она хотела верить, что он будет счастлив, что забудет и двинется дальше. Разве не так случается? Школьные романы редко перерастают во что-то серьезное: первая влюбленность — первые ошибки.       Он должен был забыть... Однако не забыл и, узнав, что Исайя страдает так же, как и она, Каллиста не могла дальше продолжать жить в своих иллюзиях. С пониманием, что здесь и сейчас он не собирается ее отпускать, что готов был похитить и бороться, даже зная всю правду, тяжело смириться. И она все еще этого не сделала.       — Хозяйке не нравится? — писклявый голосок эльфа заставил ее отмереть и встретиться взглядом с Забини, который все это время стоял в дверях, рассматривая ее.       Она никогда не могла прочитать, о чем говорят его глаза... «Я знаю, чего ты добиваешься, но не отступлюсь»,  или же он пытался запомнить каждую черточку ее лица, улыбаясь одними глазами?       — Нет, — хрипло проговаривает она, опустив взгляд на эльфа, который уже дергал свои уши, медленно впадая в паническое состояние, но тут же исправляет саму себя. — То есть нравится. Я просто задумалась.       Услышав смешок, она резко поднимает голову, ловя озорной карий взгляд, брошенный на прощание. Развернувшись, Забини двинулся обратно на веранду плавающей походкой. Если бы она знала, что его так насмешило...       Вариантов, чем занять свое времяпровождение в плену, оказалось не так много, а потому минуты и часы тянулись невозможно долго. Особенно, когда Исайя уходил.       Ей на выбор оставались лишь чтение книг, прогулки вдоль виноградника и прожигание взглядом холста, что стоял в саду. Чаще всего она так и делала — садилась на мраморную лесенку на веранде и рассматривала фруктовые деревья и кустарники, бросая раздраженно-тоскливые взгляды на деревянный мольберт. Торговалась с собой, убеждая себя, что принять холст и краски — это пустяк и ничего не значит. Но это значило бы для нее многое, и он был прекрасно осведомлен об этом.       Каллиста была твердо убеждена, что не должна позволять себе испытывать положительные эмоции здесь. Привыкать к этому дому, к этому месту. Не должна расслабляться и забывать, что снаружи кипит жизнь. Что огороженный от жестокой реальности островок тепла и красок — не ее мир.       — Хозяйка, — несмело обратился домовик.       — Да, Нанди? — не оборачиваясь, отозвалась Каллиста, продолжая рассматривать холст, положив подбородок на руки, сложенные на коленях.       Переубеждать эльфа, что не стоит обращаться к ней подобным образом, было бы сложнее, чем найти выход из этого места, и Каллисте ничего не оставалось, кроме как смириться.       — Я мог бы показать, как Нанди готовит сок на плантации. Если Хозяйке это интересно... — скромно предложил домовик.       Она перевела удивленный взгляд на эльфа и, ненадолго задумавшись, кивнула.       Нанди провел ее  до каменной пристройки недалеко от дома, лестница внутри которой вела в просторное подвальное помещение, по размерам явно большее, чем надземная часть сооружения. Свежий фруктовый аромат, смешанный с влагой подземелья, наполнил легкие и вскружил голову. Вдоль стен расположилось множество рядов с бочками, большими и маленькими; самые большие из них были утоплены в ниши, выбитые прямо в каменистой земле. От общего пространства явно были ходы в несколько комнат поменьше, сейчас закрытых массивными дверями, мимо которых они прошли. Каллиста отметила это, раздумывая, нет ли там чего-то, что позволило бы ей сбежать.        Они остановились в зале с высокими потолками, чуть меньше, однако, чем главное хранилище бочек, и первое, что бросилось ей в глаза — несколько больших деревянных емкостей, наполненных темным виноградом.       — И как же ты готовишь из этого сок? — с искренним любопытством интересуется девушка.       — Большинство используют только магию или при помощи тяжелого пресса выдавливают сок, но Хозяин придерживается традиций, поэтому мы делаем это сами, — гордо заявляет Нанди.       — Сами? Но как... — непонимающе Каллиста переводит взгляд на эльфа, и тот с улыбкой кивает, словно только этого и ждал.       Нанди с легким хлопком трансгрессии оказывается в бочке, и Каллиста подходит ближе, чтобы рассмотреть все в подробностях. Домовик поднимает на нее голову и, улыбаясь, начинает прыгать по ягодам, от чего яркие брызги разлетаются по стенкам чана. Нанди увлекается, наслаждаясь, словно маленький ребенок, от души топающий по луже, и Каллиста прикрывает рот ладонью, пытаясь сдержать смех.       — Неужели ты делаешь все это один? — изумляется она.       Ей не приходилось встречать или видеть на территории других домовиков, кроме Нанди.       — Что вы, Хозяйка, на винокурне есть домовики, обученные управляться с сырьем, иногда к ним присоединяюсь и я. А изредка к нам приходит Хозяин, он тоже любит это делать, — с теплотой отзывается эльф.       — Любит? — повторяет она в недоумении.       Судя по сменившемуся выражению лица Нанди, он увидел в ее глазах что-то, что заставляет его спросить:       — Хотите попробовать?       — Хочу, — пытаясь игнорировать нарисованные воображением навязчивые картины улыбающегося мужчины, что босиком топчет виноград с эльфом, тихо ответила она.       Нанди левитировал к бочке небольшую лесенку, чтобы ей было удобно забраться, и поочередно очистил ее стопы, потом помог удержать равновесие, когда она поставила ногу в неустойчивую массу ягод — выглядело все со стороны иначе, чем ощущалось. Глядя вниз, Каллиста по примеру Нанди начала переступать с ноги на ногу, придерживая подол напрочь испорченного платья.       Какое-то время механические действия не давали понимания, что именно в этом процессе любит Исайя. Затем домовик принялся объяснять основные принципы виноделия и почему именно этот способ сохраняет всю полноту вкуса: механический пресс давит не только мякоть, но и косточки, которые дают будущему напитку ненужную горчинку и портят букет.       Заслушиваясь рассказом эльфа, краем глаза девушка отмечала интенсивность струй сока, которые стекали со стенок на дно емкости, и в голове начал зреть энтузиазм показать лучший результат и помочь Нанди в его работе. Так она оправдывала  свое глубинное желание стать ближе к тому, что он любит...       — Хозяин, с возвращением, — вдруг поклонился Нанди, заставив Каллисту резко обернуться и потерять равновесие.       Она упала на колени в бочку, упираясь руками в раздавленные сочные ягоды. Подняв голову на Забини, в глазах которого тревожность уже сменялась теплотой, она не смогла сдержать себя, и с жадностью принялась изучать его широкую и такую теплую улыбку.       — Не ушиблась? — подходя непозволительно близко, спросил он. — Я не нашел вас в доме и в саду, но не думал, что застану за этим, — все также улыбаясь, он явно был приятно удивлен открывшейся перед ним картине.       — Все хорошо. Я пойду в дом, — прохладно улыбнувшись Нанди, она поймала его печальный взгляд. — Спасибо за экскурсию.       Выбираясь из бочки, она упорно старалась игнорировать горячие ладони, что помогли приподняться и спуститься вниз, не спрашивая дозволения. Заправив мешающую прядь волос за ухо, она ощутила на скуле капли сока, которыми сама же себя замарала.       Легкое касание теплых пальцев заставило ее замереть и поднять застывший взгляд. Он стер с кожи розовые брызги, приковывая ее взглядом к месту так, что тело напрочь отказалось слушаться сигналов мозга. Как же хотелось, чтобы щеки и шея тоже оказались испачканы, лишь бы не выдавать того, как от его близости залилось краской смущения лицо.       Не выдержав, Каллиста трусливо сбежала, и впредь старалась больше не выходить из комнаты чаще, чем вынуждала необходимость.

      ***

      Похожие, словно близнецы, дни сменяли друг друга, все больше отдаляя ее от воспоминаний о прежней жизни. И хотя ничего не изменилось, как бы ей не хотелось признавать, Каллиста привыкла. К общению с Нанди, который все чаще придумывал необычное времяпровождение, основанное на его домашних делах, или пересказывал когда-то услышанные сплетни от других эльфов. К молчаливому присутствию Забини. К жизни под одной крышей. К тому, о чем раньше она могла лишь мечтать.       В один из таких дней она услышала звонкий женских смех с веранды и невольно напряглась. Но только до момента, пока в дверях не показалась загорелая стройная фигура и широкая улыбка со знакомыми чертами.       — Джиселла, — не зная, как реагировать, Каллиста встала из-за стола и застыла на месте.       Отчего же ее одолело чувство стыда, если пленница здесь именно она?       — Дорогая, я так рада тебя видеть. Пришла бы раньше, если бы кое-кто одобрил мой визит, — бросая укоризненный взгляд за спину, слабо возмутилась женщина.       — Я все слышу, nonna, — усмехнулся голос с веранды.       — Тебе наверняка было одиноко, моя дорогая, — крепко стискивая ее в объятиях, с сочувствием прошептала Джиселла.       Вопреки ее ожиданиям, Забини оставил их наедине на весь день и не тревожил женское единение своим присутствием. Практически сразу бабушка Забини смогла расположить ее к себе и мягко заставила вспомнить былой комфорт и теплоту от ее общества. Они гуляли по саду, много говорили, Джиселла рассказала о своих любимых винах и показала, где их можно найти на винодельне.       Они даже сварили глинтвейн и, не без помощи Нанди, приготовили пасту Болоньезе. Каллиста не могла не заметить, как умело Джиселла обходила все темы, что могли касаться причины нахождения Каллисты в доме ее внука. Но вопросы витали в воздухе, и она решила, что позднее все же задаст их, чтобы не портить уютную атмосферу и приятную беседу, которых ей так не хватало.       Забини все также не было, но она чувствовала, что он все еще на территории дома. Знала, потому что он никогда не уходил, не предупредив. Не мог.       Они разместились на веранде под закатным небом цвета персикового джема, смакуя вторую бутылку красного полусухого вина. Точнее, Каллиста не допила еще и одного бокала, чем удивила пожилую итальянку.       — В жизни нет большей глупости, чем существование ради существования и страдания без цели и смысла, ты согласна со мной? — прерывая свой монолог ни о чем, вдруг заговорила женщина, обращая взгляд на медленно закатывающееся за горизонт солнце.       — Аварус опасен, как и моя мать, вы должны это знать, ведь... — виновато опустив взгляд, заговорила Каллиста.       — Мой внук не такой хрупкий и беззащитный, как тебе кажется, дорогая. Отсутствие твоей веры задевает его куда больше, — переводя взгляд на девушку, без былой легкости проговаривает Джиселла. — Когда ему было семь, он преодолел огромный путь на коне в одиночку, просто потому что очень хотел увидеть свою nonna. Я была жутко зла, потому что видела только разбитые колени и потрепанную одежду на своем любимом внуке. Один! Asino selvatico!* Дикий осленок.       Джиселла вновь поймала ее взгляд и покачала головой, не пытаясь скрыть горькой улыбки.       — Но он был так рад меня видеть и так искренне улыбался мне, не обращая внимания на мою злость и волнение! Тогда я поняла, что он еще не мужчина, но уже и не маленький мальчик. Он всегда был верен слову и упрям, как все мужчины нашего рода. И если он сказал, что не отпустит, значит не отпустит, — тихо закончила она.       Полные сомнения оленьи глаза с мольбой взирали на итальянку. Последний раз заклиная обернуть вспять давно начатый путь. Джиселла сразу же прочла в ее глазах то, что не мог увидеть Забини. Что поняла бы только женщина: она давным давно сдалась. Женщина лишь мягко улыбнулась и сжала ее ладонь.       — Я боюсь... — отчаянно прошептала Каллиста, прикрывая глаза.       — Это значит лишь то, что ты еще способна чувствовать, милая. Это значит, что тебе есть, что терять, и есть то, ради чего стоит жить и бороться. Борись, — сделав на последнее слово особенное ударение, Джиселла будто передавала своей собеседнице неведомую силу, искру, что разжигала в венах огонь и заставляла сердце не просто биться, но рваться из груди навстречу самому желанному. Возрождала из пепла силу сопротивляться встречному ветру.       Возможно именно этой искры ей и не хватало. Той смелости, что перечеркнет все, что было до и откроет двери новой жизни.       После ухода Джиселлы Каллиста еще долгие ночи размышляла о случившемся разговоре. Чаша сомнений давно переполнилась, а решение неоднократно было принято. Но что-то мешало ей сделать шаг. Обыкновенный ли стыд или трусость, но однажды, выйдя во двор, она решительно подошла к холсту и принялась рисовать.       Она рисовала Нанди, донельзя счастливого от одного лишь факта внимания, уделяемого ему, рисовала сад, дом и все, что ее окружало. Только под ребрами продолжало тянуть от желания нарисовать объект своих круглосуточных размышлений.         Того, кто теперь сидя на веранде может часами наблюдать за тем, как постепенно на очередном холсте проглядывают очертания будущего творения. Но взгляд его вовсе не направлен на холст — он отслеживает каждое движение кисти, то, как она заправляет выбившуюся прядь волос или наклоняет голову. То, как рука устремляется вперед, чтобы прикинуть набросок.       И она позволяет ему это. Больше не уходит и не сторонится его, но и не тянется в ответ. Лишь дает ему возможность наблюдать за собой, согреваясь при этом от теплоты его взгляда.       Иногда она разрешает себе ответить на его колкости или пожелать доброго утра. Ночами ее все больше терзают тяжелые размышления, и в голове постепенно укореняется убежденность, что Джиселла права. Ведь здесь в плену она ощущает себя более свободной, чем в стенах своего дома. С нелюбимым человеком, каждый день рядом с которым осознавался как пытка. Что дальше случилось бы с ее жизнью, останься она в прежних условиях? И что случится, прими она сейчас чувства Забини? Мать, в лучшем случае, откажется от собственной дочери, в худшем — проклянет. И эта проблема станет и проблемой Исайи. Или уже стала... Неужели он готов на все это ради того, чтобы быть с ней? И если так, имеет ли она права решать за обоих?       В ту ночь она так и не сомкнула глаз, а перед рассветом перебралась из нагретой постели к балкону, откуда случайно увидела, как в нежных лучах просыпающегося солнца  он задумчиво гуляет, перебирая пальцами листву кустарников винограда. И решение пришло в голову само собой...       Забини открыл калитку, направляясь к двери дома, чтобы дать указание Нанди начать приготовления к завтраку, но остановился, увидев под ногами сорванную алую розу. Поднял взгляд на второй этаж, где с балкона на него смотрят полные нежности глаза девушки, которую так долго добивался. И он читает в них все, на что никогда даже не смел надеяться — Каллиста верит ему, будет бороться за них, дает право любить себя и дарит свое сердце в ответ.

      ***

      Настоящее       fergie - big girls don't cry (slowed + reverb)       Они приходили сюда трижды, и каждый раз как в первый его раздражают эти розовые стены розовые же мантии колдомедиков и их приторные сочувственные улыбки. За эти полгода он стал слишком нервным и даже начал напоминать себе одного знакомого слизеринца.       — Как я уже говорила, шансы не так высоки, но мы испробовали все варианты и постарались... — поджимая тонкие губы тягуче начала колдомедик.       — Если можно, то ближе к сути, пожалуйста, — пытаясь скрыть за вежливостью нетерпеливость, поторопил Забини.       — Исайя, — шепнула Каллиста, призывая к мужа к порядку.       Какой уж там этикет, эти розовые мантии снятся ему в кошмарных снах...       — Мне очень жаль, но ваша супруга не сможет выносить ребенка, — со скорбным видом протянула женщина.       Разве что не развела руками, мол, «судьба у вас такая». Сколько впустую потраченных галлеонов и нерв он оставил в этом здании, известно одному Мерлину.       — Ясно. Пойдем, милая, — не желая оставаться здесь ни минутой больше, Забини утягивает жену к ближайшему камину и в считанные секунды они оказываются на родной земле, впуская в легкие спасительный воздух дома.       — Прости меня, — тихо слышится сбоку.       Развернувшись на голос, он нежно берет в ладони лицо жены и, стараясь улыбаться не так тоскливо, сцеловывает набегающие на нежные щеки слезинки.       — Не смей винить себя. Ты самое ценное, что у меня есть, слышишь? — прижимая к себе ее тело, он обволакивает ее заботой и теплом, стараясь забрать всю горечь призрачной потери. — Я безумно счастлив с тобой и ни за что на свете не променял бы эту жизнь на любую другую. Я люблю тебя, — шепчет, оставляя поцелуй на любимой макушке.

      ***

      Он никогда не думал, что будет пить виски по выходным с кем-то вроде Малфоя. И уж точно не думал, что сможет считать его другом. Но два года тесного общения из-за дружбы жен сделали свое дело, и вот он сидит с бокалом в руках и изливает душу школьному неприятелю. Забини не мог сейчас смотреть в глаза Джиселле, не был в состоянии успокаивать кого-то и откровенно не мог представить себе, что когда-то так сильно будет хотеть ребенка.       Раньше он чаще открещивался от этой стороны жизни, думая об отцовстве как о чем-то далеком, но вполне осуществимом но, оказывается, факт несбыточности планов накладывает на душу тянущую тоску по нереализованным мечтам. Он пробыл с женой весь вечер, пытаясь убедить ее и себя за одно, что ему достаточно ее одной. И это чистая правда, он не променял бы свою жизнь с ней ни на что на свете.       И все же, невзирая на чувство вины, что пожирает изнутри, он всегда хотел ребенка. Со дня, когда узнал о диком поступке старшей Тернер, Исайя осознал, что хотел это нерожденное дитя. Он мог бы скрипя сердцем закрыть глаза, если бы решение принадлежало Калли, но он увидел, как много боли в ней осталось за отобранную жизнь. Желанную жизнь.       Его род продолжит младшая сестра, он уверен в этом. Кому он врет, вопрос наследования рода никогда его не волновал...       — Знаешь, есть ведь и другие способы... — ненавязчиво озвучивает мысли Малфой.       — Другие способы? — отзывается он меланхолично. Конечно же он слышал об экспериментальных программах: репродуктолог подсовывала ему брошюры каждый чертов прием.       — Есть приюты и множество детей, которые нуждаются в семье, — оборвал его мысли блондин.       — Приют... Никогда бы не подумал, что именно ты скажешь об этом, — невесело усмехнулся Забини.       — Почему нет? — с любопытством поинтересовался Абраксас.       — Потому что такие как ты прославляют чистоту крови и традиционные ценности, — пожав плечами, Забини делает очередной глоток.       — Вот уж не думал, что ты из тех, кто вешает ярлыки. Но я не об этом, дурень, почему не взять ребенка из приюта? — настаивает собеседник и Забини чувствует, как тот прожигает его взглядом.       — Не знаю, я не уверен, что Каллиста захочет этого. Да и я сам не думал об этом, — апатично отзывается итальянец, краем уха улавливая, как скребет перо по пергаменту.       — Просто сходи. Ты ничего не потеряешь, если заглянешь туда, — протягивая листок с адресом, кажется, впервые без нотки веселья проговаривает друг.

      ***

      Приют Вула       Ему приходилось слышать про это место неоднократно, но впервые он видит его своими глазами. Кажется, что оно изменилось с тех пор, как здесь жили Том и Нимат. Никакой серости и мрака, даже чугунные ворота выкрашены в цвета радуги. На зеленой поляне разбросаны игрушки, и здесь явно не обошлось без магии — на дворе осень, а территория приюта пышет теплом и цветом.       Сглотнув ком в горле, Забини так и не решается зайти внутрь и топчется по газону вперед-назад, пока взгляд не цепляется за маленькую фигуру в окне второго этажа. Девочке на вид не более двух лет, растрепанные каштановые кудряшки спадают на лоб, а крошечные пальчики настойчиво  размазывают пластилин по стеклу, на что Исайя невольно улыбается.       Конечно же она не видит его, увлеченная своим делом, а Забини, будто загипнотизированный, продолжает любоваться этой картиной и ощущает, как впервые за долгое время в голове становится пусто, а на душе легко.

      ***

      Исайя ушел рано утром по делам и обещал к обеду вернуться, но по какой-то причине тревога все никак не желала отступать. Новость о бесплодии Каллисты пошатнула их отношения, хоть и в незначительной мере, но она все равно ощущала давящую тишину и недосказанность.       Неоправданное чувство вины камнем лежало на душе и сердце кровью обливалось от мыслей, что она никогда не сможет подарить ребенка любимому человеку, никогда не станет матерью. Эти размышления лишь подогревали ненависть к родной матери, слышать о которой она больше не желала.       Стремясь чем-то занять руки, она решила помочь Нанди с обедом и принялась замешивать тесто для домашних булочек. Когда все уже было готово, но Забини так и не вернулся, не находя себе места Каллиста решила снять стресс единственным рабочим для нее методом — она отправилась в мастерскую. Раскладывание перед собой красок и подготовка холста своими руками стало своеобразным сеансом медитации с тех пор, как она провела несколько месяцев в этом доме без палочки.        Расположить холст на мольберте, наметить эскиз, поставить несколько цветовых пятен, а затем изменить решение и добавить больше красок другого цвета. Увлеченно глядя на полотно перед собой, она понятия не имеет, что получится в итоге, но эта неизвестная переменная является тем, что удерживает ее внимание.       — Ну наконец-то, — девушка облегченно вздыхает, слыша, как дверь в мастерскую открывается. — Ты опоздал.       — Я хочу тебя кое с кем познакомить, — без приветствия доносится до нее взволнованный голос мужа, вынуждающий обернуться и застыть на месте.       Взгляд замирает на маленьком существе на руках у Забини. Светлые карие глаза заинтересованно смотрят на нее, и через мгновение на пухлых детских щечках появляются умилительные ямочки. Кажется, малышка улыбается ей?        — Забини... — поднимая вопросительный взгляд на мужа, почти заикается она.       — Это наша дочь, — улыбаясь, он опускает девочку на пол рядом с собой, но продолжает бережно придерживать ее за ручку.       — Как ее зовут? — на выдохе слетает с ее губ единственный вопрос.        — Эсперанса, что с итальянского означает надежда, — несмело улыбается он, словно бы одним взглядом спрашивая, что она думает о его безумстве.       Эсперанса делает шаг к ней навстречу и, улыбаясь, тянет к ней розовые ручки. Незакрытый тюбик краски отлетает, оставляя на стекле цветную кляксу.        Каллиста переводит удивленный взгляд на ребенка, не пытаясь сдержать ни слезы, ни смех, и опускается рядом с ней на колени, разглядывая малышку как седьмое чудо света.       

      ***

      II        Che Vuole Questa Musica Stasera Armando Trovajoli       Летающие по банкетной зале свечи должны были создавать атмосферу уюта и тепла, но состояние Витории далеко от привычного комфорта. Среди шумного вечера, наполненного десятками знакомых и не очень лиц, яркими нарядами, легкой музыкой и непрекращающимися шепотками, она ощущает себя непривычно тревожно. Нетипично пышное для нее платье только усугубляет положение — желание поскорее оказаться в своем неуютном, по стандартам общества, кабинете растет с каждой секундой.       — Шампанское? — мило улыбается подошедшая официантка и Витория быстро прячет обреченность во взгляде, кивая.       И здесь тоже эксплуатируют женщин: она не увидела ни одного официанта мужского пола. А если они где-то здесь и были то уж точно не в такой узкой и облегающей каждый сантиметр тела одежде.        Витория, оглядывая зал, принялась нервно покручивать бокал в пальцах, краем сознания отмечая, что напиток сквозь стекло неприятно холодит кожу. Что же это такое... Дементор бы побрал резкие температурные перепады ее тела — она буквально ощущала, как выступает румянец на щеках. Хорошо, что в тусклом освещении это легко принять за действие алкоголя.       Плавно продефилировав к высокому зеленому растению в изящном горшке, девушка незаметно опрокидывает содержимое бокала в цветочный грунт. Очень неаристократично. С лицом «так и должность быть» она прошествовала в центр зала.       — Все хорошо? — низкий шепот над ухом вызывал стайку приятных мурашек. Негодяй, если бы он знал, как чувствительна она сейчас...       — Конечно, что может быть не... — пытается соврать девушка, но тот факт, что твой муж эмпат, втройне усложняет задачу.       Резкий приступ тошноты отражается паникой в глазах. Витория прикрывает рот тонкими пальцами и, поймав обеспокоенность в серых глазах супруга, выбегает прочь из зала.       Ватные ноги несут к ближайшей уборной, которую она тут же запечатывает заклинаниями, зная, что блондинистая заботливая голова тут же примчится за ней. Она еле успевает склониться над унитазом, как в спазме стремительно выворачивает желудок. Между приступами она успевает мысленно проклясть себя за то, что не взяла с собой зелье от тошноты.       Как хорошо, что волосы собраны в низкий пучок... Тяжело дыша и преодолевая головокружение, Витория игнорирует незатихающий стук в дверь и все обещания от «да не буду я смотреть», и «что я там не видел, это же абсолютно нормально», до «чертовы эскарго, мне они тоже показались странными», и «а что, если твой муж обмочится прямо у всех на глазах?».       Усмехнувшись сквозь слезы, Витория пытается привести макияж в надлежащий вид, встречаясь лицом к лицу со своим отражением.       — Он все равно узнает... — часто моргая, шепчет сама себе, больше не останавливая текущие по раскрасневшимся щекам соленые капли.              — Прости, что не вернулся, когда обещал, — опустившись позади нее на кровать, Абраксас притянул ее к себе, зарываясь носом в волосы, что так привычно пахли французскими духами.       — Можешь идти в спальню для гостей и извиняться там, сколько душе угодно, — никак не реагируя на холодные с улицы руки, что обвили талию, холодно бросила Витория.       — Прости, что заставил переживать и волноваться, я знаю...       — Черта с два ты знаешь, Малфой! — резко садясь и оборачиваясь на него, зарычала Витория. — Знаешь, каково это — думать, что твой муж может сдохнуть где-то в темном переулке и никто тебе даже не сообщит? — тяжело дыша, она сдерживала слезы, набежавшие на глаза.       Улыбнувшись, он нежно провел подушечками пальцев по ее щеке.       — Чего ты лыбишься, идиот? — сердито потребовала Витория.       — Я так долго мечтал, чтобы ты начала испытывать ко мне хоть что-то, и только сейчас понял, что моя мечта уже давно сбылась, — красивое лицо его жены застыло каменным изваянием, словно она хотела, но не могла возразить.       — Осел, — лишь одной слезе она позволила скатиться, прежде чем он снова притянул ее к себе, на этот раз добившись ответа.

      ***

      Сидя на кровати, Витория разложила перед собой дюжину бумаг, присланных на изучение — новые проекты законов, подразумевающих защиту женщин, подвергшихся насилию. Сволочи в правительстве отказались принять уже пятую поправку, на которой она настаивала. Сколько еще раз ей придется корректировать текст законопроекта, чтобы мерзавцы приняли его?       Столько труда вложено, сил, средств, и если они думают, что она сдастся, то глубоко ошибаются. Ведь когда-то давно, еще в Хогвартсе, она лишь была случайным слушателем девичьих фантазий о нежности и любви. А потом стала жертвой. И сейчас она прикладывает все силы, чтобы подобных Эйвери и Эйстенлену тварей больше не было в этом мире. В голове невольно всплыли события рокового дня.              Витория безжалостно сжимает горло одного из противников — его кожа начинает светиться, пока сам он кричит, словно с него заживо сдирают шкуру. Когда человек падает замертво на землю, она, переступив через его тело, устремляется в сторону мужа, бросая зеленые лучи в каждого, кто встает на пути.       Йон смеется и посылает воздушный поцелуй Витории, отбиваясь от нее и почти выдохшегося Абраксаса без особых усилий — выносливый ублюдок.       Маневрами отделяя Виторию дальше от мужа и посылая кого-то из своих людей разобраться с блондином, Йон все ближе подводит своих людей к поместью и дальше от членов семьи, которых загнали ближе к воротам — продуманная тактика, не совпадение.       Гнев и эмоциональность Витории не позволяют ей понять, что ее гонят в ловушку.       — Ты скучала по мне, Витория? — пропел ублюдок, растягивая губы в мерзкую ухмылку.       — Это место станет твоей могилой, кусок дерьма! — бросает она, продолжая яростно закидывать мерзавца лучами смертельного проклятия.       — Ты ведь знаешь, что я не люблю, когда твой красивый ротик произносит такие слова, детка, — опускает одну руку в карман, ловко уворачиваясь от ее атаки.       — Мне плевать, что тебе нравится, выродок. Ты не более, чем грязь…       Не успевает она договорить, как палочка вырывается из ее рук и влетает в руки одного из тех, кто сбоку прокрался к особняку — обзор не позволил заметить ей этого.       Витория пятится к особняку, пока Йон, словно хищник, загнавший жертву в угол, наслаждается своим триумфом.       Йон подходит вплотную к Витории.       — Мы наконец сможем продолжить там, где остановились, сладкая, — хватая ее за волосы на затылке, шепчет он ей на ухо.       Мерзавец распрямляется и отвешивает пощечину так, что девушка упала бы на землю к его ногам, не держи он ее за хвост. Цепь возникла вокруг ее ноги, обвивая змеей — другой ее конец сжимает мерзавец. Витория дергает ее, но цепь сжимается все сильнее. Йон повернулся к своим людям, давая указания добить остальных.       — Ты можешь сдаться и оставить свою жену мне, и тогда есть шанс, что я сжалюсь и сохраню твою жалкую жизнь, — прокричал он Абраксасу.       Диона посылает в ее сторону из поместья почти незаметное заклинание, чтобы обратить на себя внимание Витории: несколько светлячков подлетели к пленнице, давая возможность себя заметить, и вернулись обратно к Дионе. Витория обернулась и подняла голову вверх. Девушка не знала, что делает, но чувствовала, что это правильно: она сорвала со своей шеи защитный артефакт и дождалась, пока Витория заметит это. После кивка Диона отправила ей подвеску, стараясь не промахнуться — казалось, прошла вечность, но Йон все еще говорил.       Медальон оказался в нужных руках, и цепь тут же слетела с изящных лодыжек. Не поднимаясь на ноги, Витория без палочки трансфигурировала металл в простенькое лезвие и резко полоснула поперек щиколоток ублюдка, перерезая связки — кровь брызнула ей на лицо, и Йон истошно закричал, падая на землю.       Хвала Мерлину, Диона вспомнила о том, что Витория может впитывать чужую магию. Именно это произошло парой минут ранее: она просто высушила мужчину, не оставив в нем ни капли волшебства.       Сведя брови, Витория нащупала пальцами амулет, спасший ее жизнь в тот день. Теперь она почти не расстается с ним. Была бы ее воля, она бы оставила на память еще кое-что, но Абраксас оказался слишком чувствительным до таких сувениров в их спальне.       Властный смешок вырывается из груди — почему воспоминания о самой своей жестокой ипостаси дарят такой покой? Возможно оттого, что это самое что ни на есть проявление первобытной силы, которой так не хватает женщинам сейчас…              Valhalla - Rok Nardin       Черная мантия укрывает изящное тело, что стремительно пересекает двор, несмотря на непроглядную ночную мглу и свистящий, леденящий кожу ветер. Он должен ощущать себя как дома, мысленно ухмыляется девушка.       Она начала фантазировать задолго до их последний роковой встречи...       О да. С тех самых минут, как он насиловал при ней беспомощную девушку. Иногда несчастная приходит к ней во снах, словно так и не найдя покоя. Возможно, она осталась призраком в том злосчастном месте...       Витория оправдывала излишний интерес к изучению Севера рядовой любознательностью, но Абраксас был не настолько глуп — он делал вид, что верит жене, но запретить исследования конечно же не мог. И не стал бы. А ей было откуда черпать вдохновение.       В коридоре послышались неспешные шаги, направляющиеся к металлической двери. В темноте сверкали глаза, горящие нерушимой непоколебимостью и жаждой крови. Никто не смог бы отговорить ее, это право принадлежит только ей. Именно поэтому все жители особняка крепко спят: она позаботилась о том, чтобы не проснулись до утра.       Взмах руки, и дверь со скрипом открывается, впуская в помещение сгусток темной алчности с привкусом смерти, от которого никому не спрятаться.       Пол застилает тонкий слой сена, по обе стороны от двери растянулись ряды клеток. Почти все они пусты — лишь последние две, что обычно являются одним большим вольером, сейчас разделены кованой перегородкой. По левую сторону — три черных питбуля, по правую сторону той же клетки — ее игрушка на это утро.       — Привет, девочки, — проводя изящными пальцами по решетке и бросая озорной взгляд на собак, пропела Витория. — Скучали? Понимаю...       В ответ слышится требовательный дружный лай, вызывающий ее улыбку.       — Терпение, Джейн, десерт не заставит себя ждать, — обратилась она к самой нервничающей собаке. — Она никогда не отличалась особым терпением, — цокнула она, обернувшись к своей игрушке, словно отвечая на неозвученный вопрос.       Витория и вообразить не могла, что в ней может быть столько темного потенциала — ей определенно стоило бы учиться в Дурмстранге, если бы не одно маленькое но. Возможно чуть больше, чем маленькое — размерами оно могло потягаться и с быком.       — Ту, что справа, зовут Хелисент. Красивое имя, правда? — искра безумного веселья отразилась в аметистовых глазах. — Она тихая, но самая дикая из всех. Я думаю, тебе должно это польстить.       Медленно она ступала по кругу, вынуждая полы мантии скользить за собой. Затем  остановилась напротив своего заключенного, встречаясь с нечитаемым темным безумством в его глазах. Но он все так же продолжал молчать.       Он не смог бы сказать ни слова и при большом желании — она отрезала ему язык.       Это не было актом беспечности или беспричинной жестокости ради потехи собственного эго. Это был продуманный акт встречи с собственными глубинными страхами, что воплотились в конкретной мужской фигуре — в Йоне Эйстенлене.       Но никто бы не уловил в ней и намека на слабость в этот момент; адреналин в крови бурлил, смешиваясь с приятным ощущением силы, что дарила магия. Что-то темное сладко нашептывало ей, танцевало у костра в ночи, желая получить кости ее врагов.       Она была далека от прочитанного в книгах о мире Севера, а это именно мир и не меньше. Кардинально отличалась и магия и ее восприятие людьми. Она имела слабость к символизму, а потому ждала этот момент. Наконец темный взгляд мужчины напротив выцепил амулеты на мощных шеях питбулей, и он перевел понимающий напряженный взгляд обратно на нее.       — Посередине стоит Кира, моя любимица, как ты мог заметить, — растягивая слова, пропела Витория.       Именно на ее шее висел амулет, что вызвал напряжение на его лице. Тысячеликий бог. Он был частью атрибутики жертвоприношения.       Витория сделала несколько шагов к мужчине, возвышаясь над своим страхом; тонкая кисть плавно поднялась вверх, замирая в миллиметре от его шеи. Она долго думала, стоит ли марать свои руки, но не могла отказать себе в подобном удовольствии. Особенная черта Северян — делать многое своими руками. Она надеялась, он поймет и этот ее намек.       Пальцы сжались на горле и помещение с тусклым освещением факелов озарил яркий силуэт в месте соприкосновения ее руки. Еще в шестнадцать она научилась высасывать магию с той скоростью, с которой было нужно. Она могла прикончить его быстро, не потратив на это и минуты, но все же растягивала момент, впитывая все эмоции, исходящие от Йона почти осязаемо  — она желала напугать свой страх.       Тонкие пальцы крепко сжали бычью шею, и там, где они соприкоснулись, разлилось яркое сияние света. Магии в нем уже не было, но боль осталась, и девушка хотела выпить ее до последней капли. Крепко сжатые челюсти и выступившие от напряжения вены на шее и предплечьях выдавали уровень его страданий. Витория легко нащупала тонкую грань, за которой следует потеря сознания, и остановилась. Он должен быть в здравом уме и сознании, когда она решит закончить с ним.       — Ты никогда не попадешь в Вальхаллу, — обходит его по кругу. — Ведь ты веришь в загробную жизнь, не так ли? Но, какая жалость, сдохнешь не в бою, а как трусливая крыса. Только страх и неизвестность, — холодный шепот свистит у него над ухом: она уподобляется ему и это, оказывается, чертовски приятно.       Остановившись в углу вольера, она делает пас древком — скрежет поднимающейся решетки едва перекрывает нарастающий собачий лай.       — А вот и десерт, — вытянув руку перед собой в сигнале «стоп"»для собак, Витория наслаждается последними мгновениями, пытаясь запечатлеть взгляд твари в памяти навсегда.       Каждая из рун на шеях у собак за ее спиной — особенная. Но лишь одна обрекает жертву переживать смерть и мучения всех, кому ты причинил зло тысячи и тысячи раз. Лучшая месть, что корнями уходит в его родные края. И эта мысль будет греть ее еще долго.       — Фас, — рука падает вдоль тела и в то же мгновение три питбуля срываются с места.       Она тяжело выдыхает, замечая, как кольцо на указательном пальце начало светиться: с недавних пор так бывает, когда она нервничает. И виной тому отнюдь не она сама... Сколько еще она сможет скрывать свое положение?

      ***

      L’enfer Stromae       Ей приходится дважды принять душ, чтобы прийти в себя — жар и головокружение могут настигнуть в неожиданный момент, но ей не хочется злоупотреблять зельями.       Натянув чулок и выпрямившись, Витория хватается за дверцу шкафа. Бросив взгляд в зеркало, поджимает пухлые губы — снова покраснела. Она прикрывает глаза, пытаясь справиться с напряжением.       — Oh, mon Dieu* О боже, — звучит любимый ею язык в устах мужа, вызывая стаю мурашек по коже.       Абраксас не дожидается приветствия, обвивая жену кольцом рук и приникая нежными поцелуями к чувствительной шее. В этот момент она взывала не к богу...       — Я думал, ты в кабинете, — прокладывая губами дорожку от плеча к мочке уха, блондин утыкается в ее кожу словно кот, напрашивающийся на ласку.       — Зашла переодеться и уже ухожу. У меня скоро встреча, — оборачиваясь и пытаясь выпутаться из объятий, отвечает Витория.       Она видит, как Малфой открывает рот, чтобы начать очередную отповедь о том, как мало времени они проводят вместе и как ему не хватает ее тепла, но замирает.       Замирает и его взгляд, направленный на ее декольте.       — Готов поклясться, твоя грудь стала еще аппетитнее, — словно загипнотизированный, он не мог оторвать глаз от манящей мягкости бюста любимой жены.       — Брось, секрет в удачно подобранном белье, — усмехается Витория, прикрываясь шелковым халатом.       — Или так сказывается наша длительная с ней разлука. Витория, тебе не кажется, что это жестоко? Ведь мы идеально дополняем друг друга, — он демонстративно выставляет ладонь перед собой, округляя ее, как будто эта пустота в его руках должна разжалобить ее.       — Малфой, — смеясь, она закатила глаза, направляясь к столику.       Очередную остроту не дал озвучить стук в дверь, и, наигранно печально вздохнув, Абраксас, не разрывая зрительного контакта, вышел из гардеробной, чтобы узнать, кто пришел.       Устав ждать детей в компании домовиков и бокалов с напитками, Поллин Ванрей решила заглянуть к дочери. Абраксас был вынужден покинуть дам, а потому, выйдя уже полностью одетой, Витория застала только улыбающуюся мать.       Притворяться становилось все сложнее, и Поллин сразу распознала тревожный намек в глазах дочери; обеспокоенно осмотрела ее с ног до головы и неверяще выдохнула.       — Ты беременна, — прикрывая ладонью рот, еще шире улыбнулась мать.       — Как ты узнала? — в панике Витория обернулась на дверь, надеясь удостовериться, что муж уже ушел.       — Витория, ты не рассказала Абраксасу о своем положении? — удивилась Поллин.       — Нет, и ты тоже никому не расскажешь, — почти угрожающе прошипела она, тут же пожалев о своем тоне, но страх полностью завладел ею в этот миг.       — О Мерлин, но почему? Это же замечательная новость, — непонимающе всплеснула руками женщина.       — Я расскажу позже сама. Мне нужно кое-что уладить, — избегая взгляда матери, нехотя ответила Витория.       — Ты боишься, что Абраксас больше не будет верен тебе? — снисходительно улыбнулась мать.       Несмотря на то, что ее муж был эмпатом, ей казалось, что и собственная мать могла читать ее мысли, и иногда это пугало до дрожи...       — Глупо бояться неизбежного, мама. Просто я не готова к этому, — на Витории лица не было, словно она разом постарела на пару лет от этих слов.       — Милая, почему ты так уверена в этом? Твой муж разве что храм не построил в твою честь, — продолжала удивляться Поллин.       — Люди не меняются, мама. А я не привыкла жить в иллюзиях. Мне пора.       Миссис Ванрей с грустью проводила дочь взглядом.

      ***

      Mannish Boy - Muddy Waters       Зарывшись в работу, она не замечает как в дверь кабинета стучат. Поллин входит и недовольно осматривает дочь, что уткнулась носом в стопки пергаментов.       — Некий молодой человек уже несколько часов ждет внизу, когда к нему соизволит спуститься его супруга, — недовольно подмечает мать.       Она уже более недели изводит Виторию необходимостью признания, но так просто Витория не готова сдаться, а потому продолжает избегать мужа всеми возможными способами. Она знает, как глупо это выглядит, но бегство — единственный возможный вариант, пока она не придумает выход. Если бы он только был...       — Я знаю, — бесцветно бросает Витория, ставя нервную подпись внизу пергамента.       — Рада, что ты все-таки помнишь про своего мужа, — растягивает собеседница, не собираясь уходить.       — Он должен мне приличную сумму галеонов, еще бы я забыла про него, — усталый выдох и на стол ложится новая стопка бумаг.       За эти недели она превратилась в министерского клерка.       — Что? — рука Поллин замирает над полкой с книгами.       — Пока этот идиот не отдаст долг, он так и будет ходить и заикаться.       Малфой обещал проспонсировать новую кампанию благотворительного фонда. Естественно, каждое данное им слово Витория автоматические записывает в долг. А еще есть супружеский долг, который она избегает которую неделю из-за страха, что Малфой может заметить нечто неладное.        — Как это мило... — слышится обреченный вздох матери, которая, покачав головой, решает все-таки покинуть кабинет.       Ребенок, что растет в ее утробе, на редкость требователен, весь первый триместр  она ест исключительно деликатесы. И сейчас она не отказалась бы от чего-то необычного. Возможно, устрицы или крабы...       Опустив усталую голову на руку, Витория не заметила, как в дверь снова вошли — все ее мысли были заняты едой. Вообще в последнее время все ее мысли были заняты либо едой, либо...       — Кажется, я не совсем понял твоей новой тактики, но я исправлюсь, — одной рукой сбрасывая галстук, другой Малфой запечатал дверь.       Резко выпрямившуюся на стуле Виторию прошиб ток по телу от внезапности.       — Малфой, это не тактика, — хватаясь за остатки уверенности, протестует Витория.       Ответом ей становится лишь плутовская ухмылка, и он качает головой, давая понять, что не верит ее игре, ведь он ощущает ее напряжение как свое собственное. Витория поднимается, аккуратно отодвигая стул и пятясь назад, пока муж настигает ее, на ходу медленно расстегивая пуговицы рубашки и оголяя поджарый торс. Чертов торс, который снится ей почти каждую ночь.       — Тебе никуда не деться от меня, любимая, — последняя пуговица вылетает из петли и рубашка падает на пол, заставляя ее зажмуриться. — Я освободил тебя от всех дел, узнал твое расписание, — терпеливый шепот медом льется в ухо загнанной в угол лани, которой она себя ощущала.       — Сверился с твоим циклом, знаю, что ты недавно помылась, дом чистый и, Салазар, я готов молиться тебе, стоя на коленях, если ты попросишь, — продолжал он шептать ей уже в шею, прижимая ее горячим телом к стене.       Длинные пальцы жадно исследовали ее тело сквозь шелковую блузку, пытаясь расстегнуть раздражающе маленькие пуговки.       Мерлин, она уже столько раз ему отказывала, что и забыла, какие, порой абсурдные, причины озвучивала вслух. А ведь он действительно все учел...       Ей не оставалось ничего, кроме разве что... Толкнув его в грудь, Витория в растерянности принимает очередное решение о побеге, и в этот раз в прямом смысле убегает по комнате, оставляя за спиной шлейф озорного смеха.       Абраксас позволяет ей убегать, кажется, действительно принимая все за игру, пока одышка не вынуждает ее остановиться и встретиться с железной решимостью в серых глазах — не сбежать.       За мгновение до того, как муж ее настиг, в блондина летит заклинание и тело с грохотом падает на пол.       Дементор подери...       Сжимая кулаки, Витория прикрывает глаза и пытается восстановить дыхание, когда опять открывается дверь.       — Я слышала крики, — подает голос Поллин. — О боже, милая, что ты наделала...

      ***

      For Her Love - Sting       Устроить грандиозное торжество и остаться сидеть в комнате, потому что больше ничего не хочешь — воистину взрослый поступок. Благотворительный бал и без нее принесет хорошие результаты, она уверена.       Малфой открывает дверь и видит, как жена, уставившись в окно, стирает редкие слезы с щек.       — Что с тобой? Расскажи мне, Витория. Это длится слишком долго. Я ждал, пока ты откроешься мне, но этого не происходит, и я вынужден требовать ответы.       — Я беременна, — чеканит она, словно озвучивает собственный приговор.       Молчание. Она слышит, как он подходит и опускается перед ней на колени. Поворачивает ее в своих руках и смотрит на нее снизу вверх любящими глазами, выцеловывая свою благодарность на ее чуть округлившемся животе. Но через какое-то время он хмурится и отстраняется. Она видит страх в его глазах.       — Ты не хочешь этого ребенка? — эти слова дались ему тяжело, он боялся услышать ответ.       — Хочу, — и бедро обдало теплом его облегченного выдоха.       — Тогда в чем дело? Твоя беременность протекает без проблем? Трудно работать и ты переживаешь из-за этого? — Абраксас тараторил, теряясь в догадках.       В это мгновение ей стало стыдно, что единственное, что ее волнует, отнюдь не то, о чем он подумал.       — Дело не этом, — еще пара слезинок бесконтрольно стекает по щеке. — Просто я стала слишком эмоциональна, давай вернемся обратно? Расскажешь долгожданную новость родителям, — девушка пытается выжать из себя улыбку.       Натянуто и фальшиво. Глупо было рассчитывать, что он поверит.       — Сейчас ты врешь мне и я не понимаю, почему. Это пугает меня еще больше, учитывая, что я могу посчитать по пальцам, сколько раз ты в жизни врала. Витория... — она лгала ему столько же, сколько она слышала этот серьезный тон.       Она отходит, нервно оглаживая свои плечи в защищающем жесте. Обернувшись, Витория встречается с серым озадаченным взглядом. Всматривается, пытаясь различить, уловить радость обретенной свободы. Но находит лишь страх и обеспокоенность.       — Я не могу смириться с предательством. Когда я соглашалась на этот брак, то понимала, что рано или поздно это произойдет, но успокаивала себя тем, что пока нет наследника — можно не думать об этом. Но это невыносимо Абраксас, я... — она часто задышала, пытаясь справиться с охватившими ее эмоциями.       Малфой озадаченно смотрел на нее, словно складывая все детали пазла воедино.       — Ты боишься, что у меня появится женщина? — не веря своим ушам, проговорил он.       — Женщина, — усмехнулась она. — Разве ты ограничивался одной?       — Я не верю своим ушам, любимая, это не шутка? Ты хочешь сказать, что избегала меня все это время, потому что боялась, что я побегу трахать все, что движется, как только узнаю о беременности? — он начал нервно смеяться, ходя из стороны в сторону.       Его смех не прекращался и Витория, замерев, непонимающе смотрела на истерику мужа.       — Я сказала что-то смешное? — не выдержав, она оборвала его приступ.       — А ты сама так не думаешь, родная? Я даже не знаю, — теперь он задыхался от возмущения. — Я не знаю, какими словами описать абсурдность твоих переживаний. Прости меня, что обесцениваю твои муки, но если бы ты озвучила свои страхи в зачатке, как советовал Мао... — он выставил указательный палец, цитируя их семейного наставника.       — Ах, это я виновата в том, что ты не пропускаешь ни одной юбки?! Что при слове «бабник» у людей в головах всплывает твое лицо?! — закипала она.       Он прикрыл рот рукой, чтобы сдержать рвущийся наружу смех. Она была так красива в гневе и, слава Салазару, больше не плакала.       — Родная, твоя информация устарела уже лет как восемь. Мое лицо давно стало рекламой твоих туфель, — усмехнулся он, подходя к брыкающейся жене, что не давала обнять себя.       — Ты знаешь, о чем я говорю, тебя сдерживало проклятье, а теперь оно... — она не успела договорить, поскольку ее рот был успешно захвачен в плен его требовательных губ.       Не сумев долго сопротивляться, Витория сдалась под натиском желанных ласк и обвила шею мужа, зарывшись пальцами в белые волосы.       — Иногда я забываю, какой нежный цветок мне достался. Обещаю исправиться, чтобы у моей жены не было повода допускать и намека на подобные мысли, — он оставил нежный поцелуй на ее щеке.       — Идиот, — шмыгая носом, она все же улыбнулась ему.       — Не отдаляйся больше от меня, — прижимаясь своим лбом к ее, взмолился Абраксас.       — Туфель, говоришь? Те, что с изумрудами, да? — Витория рассмеялась, когда он поднял ее на руки и понес к кровати.