о кудрявых поэтах-химиках и краснеющих мальчиках.

ваня — как неорганика (которую он сам не понимает и всей душой почти что ненавидит), безумно интересный, конечно, но пиздецки не логичный и ни черта не закономерный. с ним, как на пороховой бочке — не знаешь, в какую секунду все полетит к хуям собачьим; с ним, как сбивать сосульки с крыш неосторожно — не предвидишь, какая из них пробьет череп насквозь, оставив зияющую дыру; с ним, как курить косяк в школьном туалете — совсем не уверен, когда именно тебя вставит, а перед глазами все поплывет к чертовой матери. с ваней, почти как хватать чистый натрий голыми руками, надеясь, что ладони останутся целыми — интригующе. с ваней предугадать не получится, наверное, даже он сам не знает, как отреагирует в следующий момент. но он в нем засел глубоко, до самых костей, проникая в мозг и сердце по капиллярам. и не сказать, что сереже это не нравится. его глаза цветом, как осадок гидроксида двухвалентного железа, мутно-зеленые, с бурыми крапинками и отсветами, темнеющие с каждой секундой, пока сережа прямо в зрачки его взглядом впивается и пошло улыбается. ваню это несомненно заводит, и пешкова — отнюдь не меньше. у бессмертных в глазах самый обычный бриллиантовый зеленый разливается, поблескивает, пока зрачок своей чернотой радужку поглощает, и его ведет. потому что таких цветов сережа еще ни в одной пробирке не видел. и он знает, безусловно, что говорить о химии во время секса неуместно и совсем неправильно, потому что ваня в ней полный ноль, и в общем-то как-то обстановка точно не подходящая, но то ли злить ваню очень нравится, то ли на ум вместо признаний приходит только это. и совсем не понятно, будет ли ваня сверкать глазами злобно, или поцелует глубоко, оставляя укусы на губах. — вань, знаешь, что общего между нами и ионами? — бессмертных над парнем нависает, упираясь ладонями по бокам от его головы, и толкается глубже, хмурит прямые брови. сережа хоть и стонет громко и протяжно, цепляясь длинными пальцами за худые плечи, рот свой не затыкает и не планирует, а только продолжает: — м-мы так же друг к другу притягиваемся. и ваня очень-очень злиться хочет из-за тупых вот таких фраз не к месту, но у пешкова голос на гласных срывается, и легкая улыбка на лице появляется, и ему остается только движения ускорять да выдохи с чужих губ сцеловывать. потому что на самом деле злиться на это кудрявое чудо и не получается совсем. — серег, давай ты заткнешься сейчас, а практиковаться на подкатах будешь позже? — из-за ритмичных движений говорить ровно не выходит и вряд ли его слышно, но пешков и так все понимает. и сережа практикуется, конечно, заебывает, но не то, чтобы ваня сильно против, когда на совместной химии он кладет руку горячую на бедро и шепчет тихо, почти не слышно, опаляя ухо дыханием: — вань, ты случайно не церий, калий и кремний? — уголки губ растягиваются широко, а ладонь его по ноге выше скользит, но останавливается чуть выше середины бедра. — тогда почему ты такой ce,k,si? а бессмертных только глупо в его лицо хитрое пялится, пытаясь понять, что к чему, и слышит недовольное цоканье после тридцати секунд молчания. — боже, вань, ты такой глупый, — пешков хмурится недовольно, разочарованный тем, что его гениальный подкат не оценили и не поняли вовсе, и руку обиженно убирает. а ваня до сих пор догнать не может. — ну ты книжки хоть полистай, пень патлатый. — сереже кажется, что прозвучало грубо, но ваня расстроенным или обиженным не выглядит — так же глуповато смотрит на сережу и, очевидно, пытается собрать мысли в кучу. и ваня правда думать пытался, но книжку по предмету закрыл еще на графе "от авторов" с пожеланиями удачи понять неорганическую химию и больше не открывал учебники с начала восьмого класса. сережа говорит, что прикол весь в периодической системе, а уж как с таблицей менделеева управляться, он в душе не ебет (и, к слову, единственное, что из всей программы восьмого-девятого классов он помнит, так это название таблицы). на уроках только на сереженьку полагается, надеясь, что тот и задачи все решит по нахождению молекулярных формул и окислительно-восстановительные ему напишет. и сережа пишет ведь, за что ваня обязательно его отблагодарит в его квартире просторной, или, на худой конец, в школьном туалете, если пешков до дома не дотерпит. да и не против он вовсе закрыться в кабинке на добрых полчаса с этим чучелом лохматым, от которого пахнет малиной из-за вечных одноразок, которые на самом нихуя не на один раз оказываются. — серег, заканчивай свою эту херню вонючую курить, — ваня смотрит хмуро, косясь на зажатую меж пальцев сережину ашку с малиной и смородиной, и поджимает губы осудительно. — во-первых, я не курю, а парю, а во-вторых, это ж ненадолго, ванюш. — и ваня опять хмурится, сжимая рот в тонкую полоску, но не говорит ни слова в ответ, пока пешков руку на теплую щеку ему кладет, поглаживая большим пальцем мягко. и это сережино "ненадолго" на целых полгода растянулось вплоть до того, как пешков уже и по лестнице в квартиру на третьем этаже без одышки подняться своим ходом не в силах. и сережа пыхтит, пытаясь дыхание восстановить, каждый раз, когда они к ване заваливаются, но электронки свои ебучие бросать не хочет. а ваня признаваться и не думает, что к этому приставучему запаху, который на одежде и волосах оседает, уже привык давно и морщится скорее показушно. но ведь сказать прямо о том, что ему очень даже нравится приятный аромат малины, исходящий от сережи за пару метров, и в мыслях нет. потому что смотреть на запыхавшегося парня на лестнице совсем не хочется, и он правда надеется, что сможет его уговорить не покупать их больше. но пока это только в планах. потому что сережа снова, усевшись на дальней парте, на занятии по химии прослушивает все к чертовой бабушке, но самостоятельную пишет на отлично и в оставшееся время сидит, тянет свою ашку ярко-розового цвета, выдыхая полупрозрачный пар под парту, пока алена александровна не видит и пишет на доске сыпучим мелом реакции гидратации алкенов. сережа к егэ еще в девятом классе готовиться начал, надеясь, что сможет в петербург поступить на хирурга, потому что с самого детства мечтал. с семи лет маме и бабушке все уши прожужжал, что станет врачом (да еще каким!), на что те только улыбались ласково и трепали темные кудри нежно. и настолько он в науку эту влюблен, что в голову только мысли о новых учебниках и пособиях и ваня с его растрепанной челкой приходят. бессмертных, кажется, в его мозг черными переливающимися кристаллами оксида меди въелся, да так глубоко в ткани, что выводить совсем его и не хочется. и ведь даже, если бы захотел вдруг, не получилось бы — тот у него буквально под кожей остается яркими, четкими отпечатками, эфемерной легкой улыбкой и отблесками глаз зеленых с крапинками, то и дело под закрытыми веками вспыхивающих, точно белый фосфор на открытом воздухе. заставляет растворяться мысли совсем не нужные и проблемы накопившиеся без остатка, заставляет распадаться на мелкие атомы, которые невооруженным глазом не видно вовсе. а сережа сам в ване полностью раствориться желает, как аминокислоты в обычной воде, только если бы возможность такая представилась. он ведь одним своим присутствием, мягкой ладонью на плече и губами теплыми на щеке, словно щелочь едкая, всю чернь под ребрами разъедает, смывает тихим шепотом гадость всякую, гноившуюся внутри. и сереже действительно легче становится от пары прикосновений невесомых. когда пряди золотистые ко лбу прилипают, ваня их рукой откидывает, направляясь прямиком в раздевалку, зная, что парень точно за ним следует. сережа все соревнование преданно на скамье сидел, стреляя глазками на ваню, который то и дело, что от игры отвлекался, и тот лишь улыбался красноречиво, кудри свои мягкие за уши убирал и подмигивал, играя бровями. бессмертных честно думал, что после награждения улыбку эту с его губ сладких сотрет своими, слизывая все то же приятное послевкусие от малины, которая в отличие от смородины, чувствуется гораздо ярче и четче, оседая на языке, отпечатываясь на вкусовых рецепторах и в сознании оставаясь. но пешков только еще шире улыбается, закусывая губу, и глядит хитро в ответ. он думает, что у вани по щекам, будто роданистое железо, красными разводами расползается смущение, распространяясь и на уши, когда сережа его по пути в раздевалку все-таки успевает догнать, пока остальные радуются победе или раздосадованы поражением, и короткий поцелуй на губах его оставляет. — я готов был рот поставить, что вы победите, — пешков улыбается плутовато, растягивая уголки губ, и глаза его щурятся от улыбки яркой, почти слепящей. — ну, значит, в честь моей победы рот свой тоже откроешь. — ване неловко безумно разговаривать вот так — в проеме, почти на виду у всех, поэтому он сережу вглубь раздевалки тащит, скрываясь за пластмассовой хлипкой дверцей, и мысленно благодарит боженьку за то, что раздевалка еще пуста. и сережа честно хочет возразить, что победа-то вовсе и не его только, а всей команды по баскетболу, но не говорит в итоге ничего против. только хмыкает тихо, пока наблюдает, как парень с себя мокрую от пота футболку стягивает, и мышцы его так красиво под кожей перекатываются. и ему очень сильно поцеловать каждую хочется, облизнуть виднеющиеся косые мышцы живота, оставив мокрый след, который кожу холодить будет из-за приоткрытого окна, но топот ребят, которые тоже переодеваться спешат, вмиг запал весь остужает. и сережа точно-точно еще не раз вспомнит свои мысли о том, чтобы потрахаться с ванюшей в раздевалке, утащив со следующих соревнований, пока остальные забивают победные очки. ваня, как веселящий газ, от которого глаза неустанно слезиться из-за приступов смеха начинают. он до щемящего чувства в груди, до смешинки сережиной смущаться начинает, закрывая прохладными ладонями разгоряченное и раскрасневшееся лицо, когда пешков вновь свои навыки подкатов демонстрировать начинает. и все бы ничего, если бы не широкая ладонь на чужой ширинке и сбитое дыхание в плотно сомкнутые пальцы, пока алена александровна алгоритмы решения задач разбирает, изредка поворачиваясь к классу. ваня не уверен, что ее вообще кто-то слышит, но возражать они не будут, уж больно она нервная становится, когда ее перебивают. он оглядывает одноклассников, надеясь что весь ужас этот в виде приставучего сережи и расстегнутой ширинки никто не видит. и правда, дела до них никому вовсе и нет: кто-то, силясь расслышать бубнеж учительницы, послушно записывает формулы, которые обязательно на экзамене пригодятся, а кому-то эта химия нахуй не сдалась, как и ване — точно будущему программисту. — сережа, блять. бессмертных нехотя его отпихивает, слегка толкая локтями под ребра и смущаясь еще больше, когда впереди сидящая наташа, всегда понимающая все и вся, хмыкает достаточно тихо, но поворачивается вполоборота, проговаривая еле слышно "дождитесь хотя бы перемены, кролики", и рядом расположившийся с ней вадя смешок пускает. они переговариваются шепотом, даже не смотря на сережу с ваней, но слишком уж ехидно улыбаются — ваня не видит, но точно чувствует, что эти двое взгляды друг на друга не просто так бросают. и тогда щеки ванины ярко-пунцовыми, почти как фенолфталеин в растворе щелочи, становятся, на что сережа улыбается еще шире и с громким звуком чмокает его куда-то в скулу. некоторые оборачиваются, но, слава богу, полурасстегнутую молнию на джинсах не замечают, видят только растерянное лицо вани и до пизды широкую ухмылку пешкова, который кудри объемные поправляет и закусывает губу. парень его под ребра локтями несильно пихает, и застегивает наконец штаны, обещая себе сконцентрироваться на задаче и молекулярных формулах, но — ванюш, ты учебник переверни хоть. выходит и правда плохо. и бессмертных сережу честно-честно придушить хочет. но сережа их с ваней сравнивает с двухатомным хлором, который всегда-всегда с индексом два пишется, потому что в паре. и ваня только улыбается глуповато, накручивая на палец выбившуюся светлую кудряшку, когда сережа ему это рассказывает как-то за просмотром фильма в ваниной комнате, освещенной синим светом светодиодной ленты. бессмертных это умиляет искренне, когда он с таким воодушевлением про ковалентную связь рассказывает, ваня даже и слушать не пытается — все равно не поймет ничего, но глаза у пешкова искрятся так красиво, и перебивать его совсем не хочется. и злиться — тоже, хоть пешков все мозги ему высосал с этой химией, но тот увлеченно и про одноатомные газы рассказывает, такие как гелий и неон, которые без пары, к его большому сожалению, остались, но говорит, что они с ваней точно-точно как хлор или бром — тоже в паре, тоже всегда вместе. и сережа совсем не уверен, как их отношения назвать, то ли передрузья они заигравшиеся, то ли официально парочкой их считать можно, но теплом в грудной клетке отдается осознание — ваня с ним до конечной будет. ведь он, как реакция полного сгорания, в нем пропадаешь весь, оставаясь пеплом, застрявшим в пшеничных волосах, распадаясь на углекислый газ и воду и рассыпаясь в чужих руках. с ваней, как нагревать метан при неправильно поставленной температуре, получая вместо ожидаемого водорода ядовитый ацетилен, который проникает в поры, застревая токсинами в организме, или, как надышаться парами хлора, забыв вдруг о правилах безопасности и вытяжном шкафу; как взорвать водород в школьной лаборантской. почти смертельно, если ошибиться. с ваней нужно быть предельно точным. с ваней нужно быть честным. и сережа одну-единственную фразу "я люблю тебя" сказать никак не может, боясь промахнуться, ну а ваня и не требует вовсе, ему хватает этих тысячи слов о химии, глупых подкатов, ставших уже почти родными, и влюбленного блеска карих глаз, которые текучей карамелью на солнце переливаются. но зато сережа абсолютно уверен, что в таблицу растворимости и его с ваней внести надо обязательно; уверен совершенно так же, как и в том, что амфотерные оксиды с водой не реагируют. как точное и не поддающееся опровержению умозаключение.