Мальчик мой, танцуй

— Пошёл на хер, Антон. И будь счастлив, — скрепя зубами, со злостью бросаешь телефон об стену, и новенький айфон сладко трескается экраном. Ты знал, такой день настанет. Нет, конечно, предсказуемо надеялся, что этого никогда не будет. Плевать, что Россия с ее традициями и условностями далека от толерантности, ты готов был сделать для него всё. Закончить отношения с женой — пожалуйста. Уйти в тень, пока он продвигает свои каналы — запросто. Дать возможность ходить за ручку на «дорожках» с Ирой — наслаждайся показухой, дорогой. А сейчас больно, прогоркло, тоскливо, стыло. Как заставить себя забыть? Он решил жениться. Зачем? Зачем? Зачем? Бьётся вместе с сердцем в голове отчаянно. Врубаешь музыку погромче, перекрывая жужжание разбитого мобильника, и бредешь к бару, где есть крепкий алкоголь. Как в американском кино — клише, черт возьми, — делаешь из горла несколько больших глотков, пытаясь заглушить, затопить мерзкое чувство, что образовалось в груди от его слов. С непривычки давишься, закашливаешься. " — Я решил, что женюсь, Арс. Так надо, я должен». Кому надо? Этой дурочке Ирке? Родителям? Дружкам с района? Фанатам? Стране? Президенту? Кому-то другому, но не Арсению и не Антону. Им обоим не надо. Им обоим нужны случайные касания и неторопливые взгляды, мягкие улыбки, адресованные друг другу, нежные ночи и губы, сводящие с ума. Жар тел и нежность, вот, что им нужно. Переболит всё и заживёт. Ноет. Под сердцем от тоски ноет так, что хочется выть. Где-то взять силы и пережить это всё, чтобы улыбаться и быть собой. В нелепом порыве выливаешь на голову остатки — будто посыпаешь голову пеплом. Глаза щиплет, и непонятно, то ли слезы текут по щекам от щемящей тоски, которую так и не удалось заглушить, то ли от ядреной водки. Пошатываясь, встаёшь на ноги, под нехитрый и такой знакомый мотив начинаешь кружиться по комнате, раскинув руки. В голове шумит, предметы перестают быть чёткими и ты закрываешь глаза. На секунду кажется, вот-вот воспаришь над полом и боль пройдёт, улетучится вместе с притяжением. Равновесие — штука изменчивая, запнувшись за угол стола, падаешь, хорошенько прикладываясь локтем и коленом. Физическая боль возвращает в реальность и проясняет разум. Алкоголь вообще имеет только разрушительную силу и не поможет вернуть Антона, не поможет что-то изменить или забыться окончательно. Поднимаешь взгляд и видишь картину, которую Антон припер откуда-то из своих ебеней и очень долго возмущался, что он, Арсений, ни хрена не понимает в большом искусстве. Утыкаясь лицом в руки, ты издаешь такой отчаянный всхлип и горько плачешь. Пожалуй, ты не плакал так лет с восьми, когда сломал новый велосипед. Истерика заканчивается также внезапно, как и началась. Сколько прошло времени — непонятно. Музыка перестала казаться чем-то успокаивающим, поэтому гасишь её и тишина накрывает волной, густой, приводящей хоть немного в чувства. Во рту совсем пересохло, поэтому бредешь на кухню поставить чайник, скинув мокрый пиджак на ближайший стул. Футболку тоже стоило бы снять, думаешь ты. За окном давно стемнело, но (какой смысл его включать) ты прекрасно ориентируешься и без света. Едва щелкнув кнопкой, поворачиваясь к раковине, слышишь звонок в дверь. Кого, к чёрту, принесло в такое время?! Настойчивость посетителя давит на нервы и готовясь послать его по матери туда, откуда не возвращаются, прихрамывая, идешь открывать. Не смотря в глазок, потому что сейчас ты выскажешь ему всё, что думаешь, замираешь с ручкой в руках. На пороге Антон. Не улыбается, серьезно смотрит. С бутылкой чего-то подмышкой. Первое возникшее желание — сломать придурку нос, хлопнув перед ним дверью. Но вы же взрослые умные люди, слухов и так хватает, нет сил разбираться с чем-то еще, ты пропускаешь его. А он ставит вино на комод и, не раздеваясь, крепко обнимает, можно сказать, даже зажимает в объятьях. Ты утыкаешься ему в плечо и делаешь глубоких вдох, чувствую такой знакомый, завораживающий запах, не надеясь, что такое ещё когда-нибудь повторится, пользуешься моментом, пока можешь. — Арс, блять, поговорить хотел… что ты делал? Почему ты весь мокрый? Почему от тебя несет, как от заправского алкаша? Ты что, водкой умывался? Ты смеешься, всегда смеешься над его дурацкими шутками, а он целует тебя, и нелепое сердце радостно пускается в пляс, а в брюках против воли становится тесно. Но в секунду пелена слетает с глаз, а руки отталкивают: — Антон, не будь ещё большим мудаком, чем ты есть. Зачем приперся? — рвать, рвать на куски всё и всех. Хуже уже не будет. Колет в грудине, и сердцу как никогда больно. — Поговорить, — коротко отвечает он, и его плечи опускаются, а вспыхнувшая улыбка затухает. — Послушай, Арс… — Уже обо всём поговорили и ты сказал, что хотел. Не дурак, все понял. Так что проваливай, пока не кончилось мое терпение. — Подожди, не всё сказал, — Антон перегораживает входную дверь, и ты понимаешь, что по своей воле он не уйдет и его придется выталкивать силой. — Ира узнала про нас, — твои глаза округляются, и в уме пролетает тысяча вариантов, что с вами завтра сделает пресса и как будет смаковать детали самый похабный журнальчик. — Сам ей сказал. Сказал, как есть. — И ты со злым нетерпением ждёшь продолжения, мечтая хорошенько врезать этому долбоёбу. — И она ушла. — И все? — нелепее вопроса сложно представить, но только он вертится в голове. Горит, всё горит внутри и руки перестают слушаться. — Да. — И ты на сто процентов уверен, что завтра она не растреплет за большие деньги где-нибудь на телевидении все подробности, в которые ты её посвятил? — Уверен, да. — Антон, ты — дебил. — И снова этот проклятый орган сбоит, учащенно стучась о грудную клетку. Ноги ватные, отказываются стоять и, как хорошо, что стена рядом, потому что нет сил держаться. Это будет лютый пиздец, если Ира окажется мсительной сукой, даже Пашка не сможет их отмазать и замять скандал, про Стаса и говорить не приходится, все полетит в кромешный ад… всему придёт конец. Открещиваясь от любых дурных мыслей, возможно, несущих обоим огромные проблемы и полное разрушение жизней, ты долгие несколько секунд смотришь, ища что-то в себе, не веря, не надеясь, находишь силы, подходишь и притягиваешь к себе до смешного растерянного Антона, мнущегося на пороге. Тянешь к себе сильнее и отчаянно крепко целуешь. «Мой», — цедишь в поцелуй. «Мой», — вторит сердце. Пошло оно всё, об этом ты подумаешь завтра.