Порочный круг

Разумеется, мы всей гурьбой последовали главному завету Рихарда — тусить так, будто и нет у нас никаких обязанностей и забот по жизни. Довольно сложно было свыкнуться с мыслью о том, что он там, где-то, и абсолютно точно не сможет присоединиться к нашей компании — даже если каждый из нас, включая его самого, очень этого захочет, — и это даже несмотря на тот факт, что мы успели привыкнуть к его отсутствию в довольно длительный период до отъезда. Забавная ловушка сознания любого ребенка ГДР, — ребенка, который никогда не выбирался за границы страны и с трудом представлял какую бы то ни было жизнь за ее пределами. Все знали — если все хорошо, если наладили отношения, дружим — значит, ты только позови — и вся компания соберется если не тут же, то через день-два, а теперь… Выбравшись за границу, Рихард будто ступил в другой мир, к которому у нас не было доступа; мир, в котором ниточка привычной связи не обрывалась, но будто становилась невидимой. Он звонил. Не каждый день, но по вторникам и пятницам ему было разрешено пользоваться телефоном — и он неизменно набирал номер своей квартиры на отшибе города, единственным постоянным жильцом которой сейчас стал я. Решили просто: по вторникам мы общались наедине, а каждую пятницу Круспе попадал на гвалт сразу шести разномастных голосов, наперебой расспрашивающих его о подробностях пребывания в «понтовой звездно-полосатой небухальне». Парни скучали — и это чувствовалось, хотя прямо об этом говорить было как-то не принято. Парни скучали — и я скучал. За десятерых. В тихой-тихой Шверинской ночи в пустой квартире, когда сон не шел, а постель казалась такой неприветливо пустой, что приходилось обниматься с подушками и одеялом, только бы нащупать его компанию, — с к у ч а л по будням и в выходные, как наивная школьница вычеркивая из воображаемого календарика дни до его возвращения. Нет, разумеется, я не проводил сутки напролет на подоконнике с чашкой растворимого кофе, по самый нос закутавшись в плед — как и обычно, я мотался на пары, шлялся по району общежития вместе с парнями, то и дело торчал ногами из-под колымаги Тилля, цыкал и закатывал глаза, когда они со Шнайдером возвращались с очередной стрелки с битыми носами, и купал эти самые носы в хлоргексидине — я полноценно жил, насколько мог себе это позволить. Но неизменно во вторник и пятницу — никаких дел, кроме ранних утренних пар, ни дневного сна, ни громкой музыки. Все мои планы в эти дни строились исключительно вокруг того факта, что Рихард позвонит, когда у него выдастся такая возможность. Но в остальном жизнь шла своим чередом.

***

— С юбилеем, епта! Не успел я толком дверь открыть, как светящийся Шнайдер с порога чуть ли в лицо мне тортом не зарядил. И ладно бы каким-нибудь обычным тортом — так нет! Явно самодельным, заботливо декорированным постепенно размокающими крекерами-рыбками, в предсмертных агониях которых угадывалось число «25». У меня чуть сердце не остановилось от умиления, когда я взял это монструозное создание весом тонны в две в руки. Это было чертовски… трогательно, блять, — и я готов руку на отсечение дать, именно эта монструозность хлипкой неровной конструкции, сотворенной без капли знаний кулинарного дела, зато с душой, отвечала за как минимум девяносто процентов искренней детской радости где-то глубоко внутри меня. — Ц… Шна-а-ай… — протянул я, отчетливо ощущая, как мое лицо плавится и мнется, как кусок брошенного на теплую сковороду сливочного масла. — Ну чего? — Кристоф уперся кулаками в бока, моментально занимая оборонительную позицию. — Нравится, не нравится — а сожрать придется! — Да-… — я аж растерялся на секунду. Взгляд метнулся с торта на него и обратно. — Да фу ты дурак, бля! Нравится! Пятясь в комнату, чтобы сгрузить очаровательное кондитерское чудовище уж хотя бы на трельяж, я освободил руки и сразу же ухватил увязавшегося за мной Кристофа в объятия, позволяя ему по своему обыкновению оторвать меня от пола и поддержать под бедра, будто я своеобразное подобие рюкзака, накинутого спереди, чтоб никто не уволок. И кто бы мог подумать, что вот это патлатое кучерявое нечто, с которым каких-то пару лет назад мы мечтали начистить друг другу морды, приобретет такую значимость в моей жизни?.. Хотя так можно было сказать, наверное, про всех, кроме разве что Олли, с которым мы закончили чистить друг другу морды лет эдак пятнадцать назад. Если так подумать, то и с Тиллем мы знакомство начали с моего желания начистить ему табло… А Флаке так я вообще уебал — причем, по-настоящему. Опять же, если так подумать, — я та еще проблема… Минут через двадцать выяснилось, что на одном Шнайдере преступления против человечества не закончились. Вторым приперся Тилль. Без подарка. Зато с двумя бутылками какого-то подозрительного пойла без этикетки. — Я решил, что лучший подарок — это мое присутствие, — гордо заявил он, с грохотом водружая тару на стол. — Мое присутствие и хороший самогон. Самолично гнал! — Это Бертовский самогон, пиздобол! — заржал Шнайдер, запуская в него отклеившейся от торта рыбкой. — Ни стыда, ни совести! — Я участвовал вообще-то! — смертельно оскорбился Тилль, скрещивая свои огромные горилльи руки на груди. — Ты мне тут не… эцамое! — Пиздит как дышит! — не унимался Шнайдер, заскакивая мне за спину и принимаясь разминать мне плечи, как перед боем. Как будто я должен был его зачем-то пиздить. Как будто у меня против Тилля был хоть один шанс, кроме жалобной атаки своей маленькостью. — Участвовал он! Сидел бухой и байки травил! — Ну а если и травил! — Тилль вздернул подбородок и сделал жуткие глаза. — Берту было веселее гнать! А значит, что? А значит, я зарядил эту ссаную бормотуху на позитив! — Ну вы еще попиздитесь тут за то, кто ссаную бормотуху гнал, — проворчал я, подходя ближе и с размаху пробивая Тиллю кулаком в пресс. Кулак сразу сделался под замену. Тилль заржал, как гудок теплохода, и сразу же сгреб меня, чтобы кулаком растереть мне темечко до температуры поплавленного металла. Следом появился Кристиан, который торжественно вручил мне блок сигарет, заявив, что после двадцати пяти уже поздно пытаться беречь здоровье. Логика у него как всегда была железная — хуй поспоришь, — так что мы всей толпой принялись немедленно этот блок уничтожать, несмотря на то, что двадцать пять в коллективе успело стукнуть только мне и Тиллю еще где-то во времена Второй Мировой. Потом приперся Олли и притаранил электрогитару. Прям… настоящую. Прям, блять, электрогитару — очевидно, поебанную жизнью, всю в наклейках, но оттого даже более ценную. Я на пару минут разучился говорить вообще. А Олли, пока я отходил, уже затирал о том, что, несмотря на отъезд Рихарда, нам все равно надо иногда собираться и что-нибудь играть, потому что у нас, цитирую, «ебанись какой потенциал». К вечеру в комнате стало тесно. Кто-то сидел на подоконнике. Кто-то — на комбике, который припер Берт. Кто-то развалился прямо на полу. Шнайдер охранял свой торт так, будто это было произведение мирового искусства. Тилль утверждал, что произведением мирового искусства является исключительно алкоголь, который он притащил. Шнайдер грозился его убить. Все остальные ржали, как кони. Все было нормально. Удивительно нормально. Как будто не было среди нас той пустоты, которую обычно заполнял Рихард. Вернее, нет — пустота-то была, просто как-то не ощущалась, как затягивающая все воронка. Я сидел и периодически ловил себя на том, что завтра как раз вторник, а значит, Рихард позвонит, и мне будет что ему рассказать. Тилль, размахивая бутылкой самогонки, которую хлестал прямо из горла, затирал что-то о том, что динозавры, между прочим, твари удивительно пиздатые, и когда мы создадим группу, нужно будет непременно ее назвать так, будто тираннозавр рычит. Флаке чванливо напоминал, что от динозавров в первую очередь произошли курицы, и он очень не хочет играть в группе с кудахчущим названием. Шнайдер и Берт, уже бухие в жопу, катались по полу, избивая друг друга по плечам и мечась взглядами между глубоко оскорбленным за весь род динозавров лицом Тилля и бесстрастной физиономией Кристиана. А я смотрел на этих придурков и ловил себя на внезапной мысли, что уже не помню, в какой момент эта разношерстная шобла-ебла стала моей семьей. — Чего уставился? — подозрительно сощурился Флаке. — Думаю. — Не надо. — Почему? — У тебя лицо становится тупое. — Пошел нахуй. — Во-о-от! — гордо протянул Тилль. — Узнаю. Мой пацан. Шнайдер опять заржал. Флаке закатил глаза. Олли потянулся за очередным куском торта. И в какой-то момент стало так спокойно, что даже скучать по Рихарду получалось чуть меньше обычного. К полуночи комната уже напоминала поле боя. Флаке организовал вокруг себя нечеловеческий срач из пивных банок, пленок от сигарет и бычков, попугал толчок и с чувством выполненного долга уехал. Шнайдер вырубился лицом в сложенной куртке Берта. Берт вырубился на Шнайдере. Тилль почему-то оказался на подоконнике. Причем сидя на нем с ногами. Причем продолжал себе под нос спорить с Флаке о чем-то, полностью игнорируя его отсутствие. Олли, как единственный относительно трезвый человек в помещении, уже минут двадцать пытался выяснить, можно ли считать это медицинским феноменом, сидя на полу возле комбика и лениво перебирая струны моей новой гитары. Тихо. Почти не слышно. Просто чтобы занять руки. Я устроился рядом, театрально кряхтя. Несколько минут мы молчали. Потом Олли вдруг ткнул меня локтем и улыбнулся. — Старый стал, а? Я поднял на него взгляд с чувством, будто он повторяет это уже лет двадцать, хотя начал он только сегодня. — Пошел нахуй, — вежливо отозвался я. — Двадцать пять, — не унимался Олли, глядя на меня так, будто я ему внезапно стал в отцы годиться. — И что? — И все. — Очень содержательно. — Знаю. Он усмехнулся и снова провел пальцами по струнам. Я заржал себе под нос. И снова стало тихо. Слышно только приглушенный лязг неусиленных металлических струн, ворчание Тилля и сопение придавленного Бертом Кристофа. Я обвел взглядом комнату. Свет от бра, проходя через хрустальные заслонки, ромбиками ложился на стены с желтыми обоями. Деревянное окно с облупившейся краской перестало закрываться до конца и теперь угрожало превратить квартиру в северный полюс, как только Тилль перестанет подпирать его собой. Монструозный торт на столе уменьшился всего лишь вдвое, хотя жрали его шесть взрослых мужиков. Ворчали, подъебывали Кристофа, закусывали им самогон, кидали рыбок друг другу в рты — а так и не сожрали. Хотя ворчали чисто для проформы — пусть торт и напоминал инсулиновую бомбу, а вкусно ведь получилось. Мой осмотр окрестностей прервало страшное кряхтение и глухой стук приземлившегося рядом прямо на свою таранно-каменную жопу Тилля. — Ты это, мелкий, — сказал он, слегка пихая меня локтем и наклоняясь ближе. Чувственно прочистил горло. — Ты главное это… ну, счастлив будь… Я поднял на него взгляд — и в этот момент мне, бухому, уставшему и искренне растроганному, чудовищно захотелось расплакаться от умиления. Потому что каким бы громадным медведем Тилль ни был, а сердце у него все-таки размером с дыню — и я далеко не всегда понимал, что мне с ним блять делать, когда он мне его вот так вот на вытянутых руках вручал на потрогать. — Да с вами бля попробуй приуныть, все кишки вытряхнете… — проворчал я, пряча эмоциональный избыток за привычной язвой. Однако плечом к нему все-таки прислонился. Потому что ну конечно я блять прислонился.

***

Утром, после того, как Олли, вечно ранняя пташка, отчалил купить мне какой-нибудь еды, чтобы я тут не сдох с голоду, мы с Тиллем стояли на кухне, как парочка, пережившая апокалипсис, и наблюдали за тем, как Шнайдер пытается выкарабкаться из-под Берта. Кристоф, к его чести, попыток не оставлял уже добрых минут двадцать. — Че вы ржете, суки, я себя не чувствую… — гундел он, пытаясь спихнуть с себя спящее тело. Тело сопротивлялось. — Это, может, и к лучшему, — философски протянул Тилль, высоко поднимая брови, будто они могли помочь удержать глаза широко открытыми. — Если бы ты себя чувствовал, ты бы себя сейчас чувствовал крайне хуево. Учитывая, сколько ты вчера всосал и как блевал с балкона… — Я не блевал, — сразу же возразил Шнайдер, густо хмурясь. — Это ты блевал. У меня толерантность высокая… — Толерантность у тебя высокая только к объятиям Берта, — хрюкнул я в кружку кофе, приваливаясь бедрами к краю стола. — Подтверждаю, блевал ты. При мне было. Тилль себя прилично вел. — О! — сразу же довольно выкатил грудь Тилль, будто я ему грамоту вручил. — Слышал? Хозяин дома говорит, что я приличный. — Пусть пиздит побольше, хозяин блять… — закатил глаза Шнайдер, наконец умудряясь каким-то образом переложить Берта так, чтобы тот не проснулся. Потянувшись, он сел и оглушительно хрустнул шеей. — Свобо-о-ода… — блаженно протянул он, запрокидывая голову к потолку. Тилль хрюкнул так, что чуть не расплескал свой кофе. Шнайдер тут же вскинулся. — Ты вообще молчи! Медвежь-… -дь… ты, епта… Здесь уже даже меня, несмотря на похмелье, пробрало на смех. — И все? «Ты»? Это все, что ты придумал? — уточнил я, уже ставя чайник еще раз, чтобы заварить Кристофу отвратительно крепкую воскрешающую эссенцию. — Угу… — угрюмо кивнул Шнайдер. Потер ладонью висок, убрал с лица кудри, подполз к краю кровати и нехотя слез. — Пиздец. — Пиздец. — охотно согласился Тилль. Затем окинул комнату задумчивым взглядом. — Можт это… Собрать срач, да вынести как пойдем? А то чет как-то неловко даже… — Рих бы нас за такое состояние квартиры похвалил, — хмыкнул я, плюхая растворимый кофе в кружку (кажется, из нее вчера кто-то пил самогон. Мыть мне оказалось неохота). — Напоминаю, он нам перед отъездом завещал разъебать хату. — Ну вот сегодня ему и расскажешь, как мы справились с задачей, — басовито рассмеялся Тилль, хлопая меня по плечу и уже выуживая откуда-то пакет. Я, если честно, думал, что он на приколе, но он правда начал собирать бутылки, бумажки и фантики с видом удивительно функционального кадавра. От этих слов у меня внутри что-то так по-идиотски расцвело и потеплело, что захотелось выписать себе затрещину. Потому что да. Потому что именно об этом и расскажу. Именно об этом я и думал с того самого момента, как глаза открыл — что до звонка Рихарда осталось подождать всего-то ничего, часов десять. — Дай, — прервал мои влажные фантазии Шнайдер, успевший соскрести себя с кровати. — Пить. Дай. Кофе. Надо очень. — Госссподи… — я цыкнул, но кружку ему свою все-таки отдал, потому что чайник еще даже не закипел. Тилль, разумеется, не имел никакого морального права не заржать — иначе все сочли бы, что его подменили. Вскоре вернулся Олли. Пожарил на всех яичницу, тщательно поскреб сковородку и вручил каждому по банке пива, чтобы легче переживалось тяжелое похмельное утро. После этого, хотя бы на день, он был причислен к лику святых.

***

— Честно тебе скажу, есть ощущение, что они откармливают меня на убой, — смеялся Круспе в телефонной трубке глубокой ночью вторника, с десятого на одиннадцатое декабря. Часовые пояса порой играли с нами злую шутку — и если он не мог набрать с утра пораньше (где-то в обед, если учесть пропасть в шесть часов между Шверином и Нью-Йорком), — то звонил перед отбоем, в то время как у меня за окном уже вовсю шевелились в сторону своих рабочих мест самые первые ебанутые пташки-трудяги и заканчивали бухать студенты. — Что, с каждым разом все легче дается «американское хрючево»? — передразнил я его возмущения с самой первой недели. — И не говори! — Рихард цыкнул, и я без труда визуализировал, как он качает головой. — А медсестры у них здесь… ты бы видел! Одна прям… я таких классных девок никогда не встречал! Я слегка вздернул брови, колупаясь вилкой в остатках монструозного кондитерского пиздеца, оставшегося со дня рождения. Почему-то протест, поднявшийся внутри, не нашел никаких препятствий на своем пути и густо обосновался в грудной клетке. Я, значит, тут сижу без поздравления, зато какую-то девку обсудить ну очень надо. Не то чтобы я придавал какое-то особое значение своему дню рождения, который никогда и не отмечал, но какая-то эгоцентричная часть меня все-таки чесалась внутри. В конце концов, я получил по поздравлению даже от тех, кто знал меня первый год, а Рихард, знавший меня уже добрых лет… ой боже, много, — за пятнадцать минут разговора не подал ни единого признака того, что он вообще об этом помнит. Ладно уж о том, что он был вчера — хотя бы уж о том, что он вообще был. Я сам себя одергивал. Да мало ли — ему, думаешь, сейчас до этого? Там рехаб, таблетки, уколы, чужая страна, — куда там о таких мелочах помнить?.. Но блять… — Да ну? — я прищурился на торт и отложил вилку. — Серьезно тебе говорю. Она как-то раз врача нахуй послала. Рихард снова рассмеялся. Я фыркнул. — За дело хоть? — Не знаю. Но красиво. — Вот это критерии отбора у тебя, конечно. Рихард ржал уже в открытую. Я тоже усмехнулся, но почему-то поймал себя на том, что смотрю на дурацких крекерных рыбок поверх торта и представляю эту самую Ханну. Не лицо даже — силуэт какой-то. Девчонку, которая сидит рядом с ним за столом. Которой он рассказывает те же самые истории. Которую может вот так же смешить. Стало неприятно. Не больно. Не страшно. Просто как-то собственнически неприятно, как если бы кто-то без спроса сел на мое место. — И что, часто вы там общаетесь? Вопрос вылетел раньше, чем я успел его поймать. На том конце провода ненадолго замолчали. — Ну… да. Наверное. Наверное. Я покатал это слово на языке и мысленно отвесил себе подзатыльник. Молодец, Ландерс. Следующий вопрос какой будет? «А она красивая?» Может еще ревновать начнешь, совсем охуел? — Ну и отлично, — бодро заявил я. — Хоть кто-то терпит твою рожу добровольно. — Завидуешь? — Конечно. Как не завидовать, когда человеку приходится терпеть твою рожу, а мне нет? Рихард фыркнул на том конце провода. Вздохнул. — Еблан?.. — с долей усталой нежности поинтересовался он. Я хрюкнул. — Америку открыл? — Пиздец ты юморист. — Я в курсе. Тишина, перебиваемая тихими смешками, повисела недолго. Уже через полминуты Рихард драматично вздохнул. — Тут вообще-то заняться по-прежнему особо нечем. Зато я вот английский подтягиваю. Все еще не понимаю почти нихуя, когда быстро говорят, но общаться получается. Вчера вот пиздели за бокальчиком с Ханной, пока ее месяц на работе отмечали, так она мне столько всего понарассказывала… Он оборвал сам себя и тут же усмехнулся. Я же не мог не навострить уши. Уперевшись носом в знакомое и крайне не подходящее контексту слово, я ощутил, как у меня в желудке что-то напрягается. — За бокальчиком… чего, прости господи? — осторожно уточнил я, накручивая провод на палец. — У вас там что, в клинике черный рынок шардоне? — Чего? Я слышу, как Рихард фыркает. — Пауль. Ты ебанулся? — интонация опять сделалась почти ласковой. — Это у нас местный прикол такой. Нам на полдник сок наливают виноградный. Ну… разный, но зачастую яблочный или виноградный. Вот мы и эстетствуем. Пауза. Вдох-выдох. — Ты правда думал, что я в рехабе буду вино пить? Я, по-твоему, совсем конченый? Вопрос прозвучал почти оскорбленно. Почти осуждающе. Мне сразу сделалось стыдно. — Да нет, я ж потому и удивился… — поспешил оправдаться я. — Я-то не знаком с вашим жаргоном, откуда мне знать, что у вас там-… — Ты меня знаешь. — прервал меня Рихард. — Этого должно быть достаточно. Ладно? Я ощутил, как у меня от стыда горят щеки. — Ладно, да. Прости, родной, — выдохнул я, надеясь заполнить паузу как можно быстрее. — Да забей. — Мне легко было представить, как Рихард закатывает глаза и отмахивается. — Я тоже на нервах здесь постоянно. Не обессудь. Я промычал себе под нос неразборчивое «угу». Рихард снова вздохнул. — Ладно, — сказал он наконец, как будто встряхнулся. — Я пойду, пожалуй. Отбой через десять минут. Не скучай там, ладно? Я замер на секунду. Вот сейчас? Сейчас же он вспомнит? Сейчас скажет. Я даже рот приоткрыл, будто помогу ему — подтолкну, если вдруг застрянет. Где-то внутри жалобно пискнула последняя гордость, но я ее успешно проигнорировал. — Рих, а… — начал было я, но продолжить не смог. — М-м? Тишина. — О, вот теперь слышу, — экстренно выкрутился я и усмехнулся. — Какие-то помехи были. Я подумал, связь пропала. — Нет-нет, я тебя хорошо слышу, — сразу попытался успокоить меня Рихард. А потом тихо усмехнулся. — Спокойной ночи, Солнце, — легко, почти на выдохе. Я моргнул. — Да, доброй ночи, родной… — отозвался я автоматически. — Люблю тебя. Держись там, окей? — Куда я денусь, — хмыкнул он. — Я тоже тебя люблю, Солнце. Давай, ты тоже ложись. У вас поздно уже. Щелчок. Гудки. Я еще пару секунд держал трубку у уха, как идиот, вслушиваясь в этот ровный, безразличный звук, будто голос Рихарда вдруг возьмет и вернется обратно. Не вернулся. Я медленно опустил трубку на станцию. В комнате было тихо. Настолько, что даже холодильник на кухне слышно. Я провел ладонью по лицу, зацепившись пальцами за щетину, и на секунду прикрыл глаза. Еще немного посидел на кухне, ковыряя вилкой остатки торта. Потом отрезал себе еще кусок. Не потому что хотелось есть. Просто занять чем-то руки. В конце концов, какого хуя я вообще завелся? Ну не поздравил и не поздравил. Тоже мне трагедия. Человека выдернули в другую страну, запихнули в рехаб, пичкают таблетками, заставляют общаться на чужом языке, а я тут сижу и обижаюсь, как будто мне двенадцать лет и мама забыла купить конструктор. Бред. Полный бред. Я запихнул в рот кусок торта и поморщился. Приторный, сука. Шнайдер, конечно, редкостный террорист. Да и потом. Не обязан же Рихард помнить такие вещи. Он же не специально — иначе стал бы мне говорить, что любит, и посылать спать? Я сам свои дни рождения через раз помню. А он вообще… Я замер. Покрутил вилку в пальцах. Нет. Помнил. Он всегда помнил. Не только мой. Вообще все. Кто когда родился. Кому сколько исполнилось. Кого когда можно подъебать по поводу старости. Я медленно отложил вилку. Посидел еще немного. Потом раздраженно цыкнул сам на себя и поднялся со стула. Да пошло оно все нахуй. Просто день был тяжелый. Просто я соскучился. Просто он далеко. Вот и все. Ничего не произошло. Я выключил свет на кухне и ушел в комнату. Телефон остался стоять на своем месте. Молчаливый. Черный. Совершенно обычный телефон.