Затянувшийся цветущий май

      Нескончаемая череда смертей вынашивается под отстриженными кудрями, каждый раз ворочась в затяжной агонии на пару с отчаянием и виной. Жалеть мертвых нет смысла, но пожалеть себя — не хватает сил. Тело как в бреду — бросает в пот, а разум в попытках утешить больную, ноющую плоть — заставляет возвращаться к рутинным делам для сохранения иллюзии баланса и гармонии в системном существовании мира. Яд распускает свои ветви, проходясь острием по сухожилиям, оставляя после себя безмолвные судороги мышц. В серых безжизненных глазах нет соленых осколков стекла — отсутствие места для печали. Ненавистная апатия и загнивающее спокойствие не оставляет пульса на сонной артерии. Игорь во власти перманентной, обжигающей ледяным ветром зимы.       В офис влетает молодой парень невысокого роста, чьи волосы напоминают пшеницу и смущенный, но восхищенный взгляд опаляет мужчину. «Забавный…»       С этой мысли начинается разложение недавно затянувшейся сердцевины жизни Игоря.

***

      Пыльная квартира встречает затхлостью, слабым освещением и россыпью пыли в воздухе. Теплые лучи утреннего солнца слабо пробиваются сквозь тучи, лениво заползая сквозь задвинутые шторы. Ожидаемая весна наступила, но воодушевление давно повисло в намыленной петле. Только… Есть призрачная надежда на долгожданную оттепель чувств и смену хмурого выражения лица на яркую улыбку с щербиной.       Эта надежда пахнет полевыми цветами, пряным чаем с печеньем, пьяными вечерами на крыше питерского дома, холодными звёздами с ласковыми ветрами и самой настоящей весной. Её руки упрямо тянутся к отчётам и вежливо предлагают помочь с накопившейся работой, иногда заставляя невольно закатывать глаза от раздражения. Иногда, эти руки так мягко оглаживают плечи Игоря, словно они были знакомы, когда-то в прошлой жизни. Родные, близкие, сердечные. Они раздробили ребра и абсолютно безжалостно дотронулись до сердца мужчины, оглаживая, целовали прикосновениями, обжигали кончиками пальцев. — Игорь, всё в порядке? — Игорь? — Игорь… «Произнеси ещё раз моё имя. Я хочу запомнить и вспоминать в самые одинокие ночи твой трепетный голос» «Каждая из моих ночей одинока»       Приветливая улыбка и веселые ямочки на щеках. В стеклах очков плещется солнечный свет, зеленые глаза скрываются от улыбки, не давая засмотреться чуть дольше. А под глазами — утренний рассвет с мягко сиреневым небом и тропами голубых вен. Они и приведут Игоря к неизбежной погибели.       Взгляд зеленых глаз, цвета хвойного дерева мягко бегает по телу мужчины, запоминая и вырисовывая складки кожаной куртки на листах потрепанного временем альбома на пружине. В последние минуты конца смены Дубин старательно рисует находящиеся вокруг него образы. Стол заваленный бумагами, чья-то куртка, висящая на стуле, вечно работающая кофемашина, профиль одного из сотрудников. И на отдельной страничке портрет Грома. Дыхание перехватывает и предательский румянец ползет по щекам. Милое создание настолько изучило лицо напарника, что уверенно нарисовало еле заметный шрам на щеке мужчины, о котором тот даже успел забыть спустя некоторое время. Любопытство и внимание к деталям очаровывает. Нагретая кровь расползается по телу, жар охватывает разум — хочется смотреть на сияющего ангела как можно дольше, хочется поддаться и проиграть в русской рулетке с чувствами. «Дай мне утонуть в тебе…»       Кажется, он своей улыбкой выжжет мужчине дыру в грудине. Игорь опускает голову. Влага постепенно топит глаза. Обида сжирает внутренние органы настолько постепенно, что отсутствие легких может остаться незаметным. Руки со сбитыми синими костяшками нервно протирают лицо, пытаясь снять усталость и нарастающее ощущение неизбежной, окончательной влюбленности. — Игорь, что такое? Тебе плохо? «Да, из-за тебя…» «…из-за глупого меня, если быть точнее» — Всё нормально, иди домой. — Бросает мужчина в ответ. Дима недолго держа загадочный вид, отвечает: — Проводишь меня? А я тебя угощу, хорошо? — лучезарное лепетание, как и до этого. Игорь только устало кивает, застегивая греющую куртку до конца.       Робкое, хрустальное молчание сопровождает их недолгую прогулку. Только редкий шум проезжающих мимо машин подпевает шагам по лужам с отражением звёзд. Дима подходит ближе к мужчине и в глазах цвета ели, мужчина вычитывает слова: «Прими смерть от моих прикосновений…»       Парень ласково смотрит снизу вверх, в унылый взгляд и вечную усталость. Улыбается так, как солнце в последние секунды перед закатом. Томно и с долей отчаяния забирает остатки лучей со всего окружающего.       К телу прижимается другое тело. В нос ударяет запах полевых трав, архивных бумаг, пряного чая и бесконечной любви… …но не для Игоря. Мужчина не обнимает в ответ. Жар исчезает. — С меня пироги, до завтра!       Солнце счастливо ушло за горизонт.       А мысли продолжали вить нескончаемую паутину, придумывать сценарии на хороший исход, выделяя окситоцин. Уголки губ скромно ползут вверх, пытаясь удержаться в исходном положении. Слово счастье обретает ощутимые, но недоступные формы и очертания, имеет реальный запах и ощущения.

***

      Пасмурное утро с пронизывающим ветром одиноко плещется на пустых улицах — люди ещё спят. Игорь один из первых приходит в офис, торопясь поскорее выпить кружку горячего кофе и снять с себя чары бессонных ночей. Возвращаясь из архива с желтеющими от старости бумагами, мужчина видит Дубина, который пристроился на стуле рядом с рабочим столом Грома. На лице юноши отражена усталость… Но он почему-то улыбается, давя несчастные, прекрасные ямочки. — Доброе утро, Игорь. — Он достает из портфеля запотевший внутри контейнер, набитый пирогами. — Доброе… — Наливай свой мерзкий кофе и пойдем позавтракаем! — От подобной агитации тяжело отказаться.       В конце бумажного архива стоит бесхозный стол, где иногда можно увидеть одиноко обедающих полицейских. Не таких одиноких как Гром, у каждого своё одиночество.       Они садятся напротив друг друга и атмосфера становится более дружелюбной среди бумаг об убийствах. Юноша достает маленький термос с чаем, пахнущим ароматными травами и летом.       Разговор затянулся сам по себе. Мужчина не ожидал, что может так много говорить. Он не может противостоять очарованию ангельских глаз и милому щебетанию о всяких глупостях и не только. — …А ещё, знаешь, хотел тебя спросить, — задумчиво произнес Дима, — какой твой любимый цветок?       Странный вопрос для Грома.       Юноша полон странных вопросов, перебирания измазанных в графите пальцев, неловких столкновений с людьми, мечтательных идей о справедливости и горящих слов о силе амбиций молодого поколения. Он полон жизни, которую мужчина не хочет отбирать. Всего одним касанием губ можно изменить всю историю. Перевернуть их с Димой мир с ног на голову и слезно-волнующе ожидать конца их натянутого общения. «Ты разрушил так много жизней, в том числе и свою, хочешь разрушить и эту?..» «…И правда» — Не особо в этом разбираюсь, но мне нравятся цветки ранетки, сразу вспоминаю детство у Прокопенко на даче, — откусывая пирог, ответил, но сразу же добавил, — а тебе что нравится?       Мужчина редко задает взаимные вопросы, но Дубину сложно отказать, практически невозможно. Сердце не позволит. Юноша покрутил кружку в руках и дал ответ: — Мне нравится сирень, предвещает начало теплого лета. — Совсем непринужденно и даже как-то мечтательно ответил он. — А ты знал, что если долго вдыхать аромат сирени, то можно получить неприятный побочный эффект, в виде головной боли? — Парень отхлебнул горячий чай. — Какой дурак может так долго вдыхать аромат сирени? — возмутился Игорь. — Ха-ха, не знаю.       Приятный завтрак окончился и в офисном пространстве как в муравейнике, постепенно начали собираться люди. Тяжелые рабочие будни продолжили свой непрекращающийся ход.

***

      Тянулись недели, пока юноше не выдали его первую полицейскую форму. Его восторг нельзя было описать простыми словами. Смех был схож со звуком арфы в райском саду, со звуком ранних птиц утром или… Смех первой любви, сжимающей сердце и опустошающее последние запасы энергии для наслаждения этим зрелищем. Крепкие объятья обвили Грома с ощущением чужого дыхания в районе груди. Сердце набирает кульбиты, разгоняя застоявшуюся кровь по разбитому еле живому нечто. «На данный момент, ты самая важная причина моего сердцебиения»       Игорю снятся фантастические сны о безмерной любви, жарких, съедающих огнем поцелуях, вечных объятьях с запахом полевых трав и пряного чая, перепачканном красками лице с редкими веснушками и взъерошенных по утрам пшеничных волосах. Слова любви складываются в никогда не произнесенные поэмы — не выйдут за пределы сердца, не имеют права. Он не имеет права на любовь. Не снова. «Моя история закончилась, когда я увидел тебя… … но твоя — продолжается»

***

      Месяцы бежали, истории происходили, жизнь продолжалась. Дубина чаще выводили на более важные задания, а не как раньше оставляли копаться в архивных документах всю смену. Время идет, ангел уже не был таким наивным, но оставался таким же сияюще-прекрасным, одаривая светом хмурого и мрачного Грома. Его дотошность возрастала и это стоило восхищения. И Игорь восхищался. А от Прокопенко всё чаще поступали предложения привести «кого-нибудь, кого угодно», чтобы Игорь чувствовал себя не так отрешенно от мира людей, постоянно бегая за нарушителями закона или запираясь дома, рассматривая и так изученный вдоль и поперек потолок с треснувшей побелкой. Родные стены не лечат. В них мыслительный процесс становится более жестоким и настойчивым, словно волна океана разбивает кости в труху об высокий скалистый массив — невозможно противостоять потоку, который уносит далеко в прошлое, запуская процесс заново. Мужчина задумывается о том, чтобы позвать Диму на ужин… как своего напарника, с которым проводит большую часть времени, как олицетворение надежности и верности в человеке, как самый запоминающийся и приносящий удовольствие сон. Это же не выглядит странно? «Нет, это выглядит слишком странно, Игорь…»       Гром не щадит своё жалкое измученное существованием тело. Один удар за другим и плоть сбивается синей ночью на коже с алыми звездами разорвавшихся капилляров. На острых скулах появляются ссадины, кровоточащие порезы и заботливо приклеенные пластыри руками строптивого ангела, который каждый раз отчитывает мужчину за подобное отсутствие бережного отношения к себе. Глаза цвета цветущего поля оглядывают на присутствие ран и к облегчению ничего не находят. Запах заживляющей мази щекочет нос и он никогда ещё не был настолько приятным. Рядом с юношей всё становится в разы проще, присутствует облегчение, сладостный вакуум в голове, не отягощая траурными мыслями черепную коробку.       Дима Дубин — олицетворение ласки и любви, отсутствующей у мужчины последние несколько лет. Ни один человек за прошедшее время не дарил только своим присутствием столько живых эмоций, вскипающей от чувств крови и умеренно постоянного спокойствия. Желание запустить узловатые избитые драками пальцы в золотистые мягкие волосы — возрастает с каждым сокращением лёгких и тяжелыми вдохами прекрасного создания, которое, кажется, уже устало зализывать раны своего горе-напарника. Но он продолжает это делать день изо дня, не прекращая целовать медовую кожу прохладными пальцами. Но раны не перестанут кровоточить. Они внутри. Ватные ноги и туман с глазах доводят Игоря до края обморока. Бессонные ночи тоскливо тянутся под питерским небом, ощущаясь на языке терпким кофеином, разбавленным отвратительным кипятком. Дрожь ослабших конечностей становится непрекращающимся белым шумом — привычным, кровным, как старая кожаная куртка Грома, пережившая беды жизни своего обладателя. Пальцы предобморочно тянутся к кускам ткани на лице, ощупывая остатки солнечных лучей, которые Дубин неосознанно оставляет в своих прикосновениях. Становится легче. Сквозь огрубевшую кожу мгновенно просачивается сугрев с запахом сушеных трав, старых ажурных занавесок и ненавязчиво жужжащих пчёл в середине мая. Он напоминает домашний уют, мягкую атмосферу стабильного спокойствия и свежевыстиранную постель с маками, от прикосновения к которой испытываешь лелейный восторг. *СУГРЕВ — муж., ниж. печное, избное тепло.       Воспоминания тянутся сквозь день, оседая ночью скрипящей накипью. Длинные, волнистые от влаги волосы рассекают воздух, уверенность читается в каждом шаге… Выразительные, живые глаза и открытая улыбка с торчащим маленьким клыком на верхнем ряду. Их беззаботные разговоры, до ужаса кроткие объятья можно ощутить своей кожей и расплакаться от концентрации чувств между этими созданиями. Наверно, Дима специально не рассказывал о своей жизни, чтобы лишний раз не трогать беспокойного мужчину, не давить на его одиночество острыми иглами, не забивать увесистыми камнями настоящей жизни, засаживая глубже в сердце разочарование и отчаяние. У Грома никогда не было бы ни одного шанса, даже рядом стоять с ангелом, если бы не такое стечение обстоятельств. У юноши замечательная девушка, с которой парень счастлив. Игорь желает им только счастья, намереваясь лишь временами ходить на отшибе жизни, хрипло вздыхать от своей состоявшейся никчемности и восхищаться чужой любовью… …Как когда-то он восхищался своей первой любовью.       Это было так давно, но глубокая фрустрация ощущается как вчерашняя — первая любовь и в правду самая болезненная, но срок чувств неистекаем, пульсацией заходится жила на шее от ошибок прошлого. Совсем юный, неопытный, но страстный и жаждущий. Опасные, но чарующие чувства не могли пройти бесследно, не оставив несколько рубцов на сердце и тихий гул рассудка. Гром до беспамятства влюбился в одногруппника, который стал для него всем миром, после непрерывной тоски будней. Молодости не было, ее заменило уныние. Первый год в МВД они общались как сокурсники, спрашивали друг у друга домашнее задание, приемы ведения боя, обсуждение нововведений, не забывая упускать разного рода глупости, как делают обычные люди их возраста. В то время, Игорь не мог унять свое сердцебиение и тянущиеся руки к другому человеку, стараясь быть как можно ближе. Нельзя. Но мимолетные невесомые прикосновения продолжались спустя время. Игорь грезил о непрерывных, долгих ночах в объятьях одного конкретного человека, обнимал старую подушку и рыдал как маленький покинутый и забытый ребенок. «Покинутый и забытый ребенок…»       Май берет в свои владения природу, оттаявший ветер ласкает лицо и в море солнечных лучей жилет становится тяжким и горячим. Близится долгожданное лето, впереди полтора месяца, которые хочется наполнить чем-то особенным, чего хватит на апатичную зиму. Из мыслей нагло вырывают своим вторжением. — Какие планы на лето, Игорь Константинович? Выглядишь загружено, — спрашивает его обожаемый одногруппник. В голосе слышится юношеская легкость, задорность со вкусом вишневых леденцов, которые он часто носит с собой в карманах, не забывая угощать Игоря. — Особых планов нет. — Парень напротив по-заговорчески хитро улыбается. — Тогда давай проведем его вместе, в деревне бабушке нужна помощь, лишние руки не помешают. — На сколько? — На всё лето, Игорь Константинович, — заливистый смех вводит в смущение. — Согласен? Отказ не принимается, иначе закину на плечо и вспоминай как звали, — губы Грома трогает улыбка. — Хорошо, Олежа, я согласен.       Короткий разговор воодушевил юношей на изнуряющую прогулку по зелено-душистым паркам с пением птиц, каменистой набережной и песочному безлюдному пляжу с маленьким лесом, которым они заканчивали прогулку под темным небом. Время нещадно скоротечно. Ноги жалобно ноют от физической нагрузки и от количества песка в кроссовках, который они собрали, пока дурачились на берегу, усеянным изящными камнями и выбитыми на берег ветками, листьями, прошлогодней тиной. Под кронами деревьев лежит полено, которое приходящие используют как скамейку, даже видны протертости от чужих касаний. Это место идеально подходит для влюбленных. «…Для влюбленных»       Эта мысль кровожадно впилась в солнечное сплетение, разливаясь красными пятнами на скулах. Хочется взять чужую ладонь, сплести прохладные окоченевшие пальцы от мерзлого майского вечера, заботливо оглаживая сухую кожу рук человека сидящего рядом. Уткнуться красноватым носом в шею и отсчитывать пульсацию сонной артерии, не забывая вдохнуть запах незнакомого дома, который чувствуется свежестью, цветущими розами и свежескошенной травой. Слепо обжигать щеки и покусывать обветренные губы напротив. Утонуть в другом человеке.       С берега реки видны зажигающиеся фонари вдоль шумных дорог, ночь приходит также неожиданно, как прошел день прогулки. Редкие облака, окрашенные в розово-грязный оттенок лениво тащатся по небу, солнце давно зашло за горизонт. Пропитанный сыростью воздух бегает по песку и Игорь невольно ежится, студеный воздух заходит под учебную рубашку, оставаясь ознобом на коже. Жаль, Игорь оставил свою жилетку в кабинете уголовного права. Волков рядом замечает это. Он достает немного помятую форму из порфтеля и ласково кидает Грому на плечи, не забывая бережно оглаживать плечи одногруппника. Ребра треснули от щемящей нежности. — У тебя очаровательные кудри, Игорь, — вдруг слышит он.       Тело оцепенело. Прилив чувствительности снизошел на парня. Гром никогда не любил свои кучерявые волосы, считая их тотальной ошибкой генетики, с которой приходилось мириться каждым взглядом в зеркало. — Гром, это не шутка, мне правда нравится.       Серые глаза тупо смотрят на профиль объекта своего обожания, словно образ Игоря высечен у него в сознании и это дает повод захлебнуться, решится на обрекающий его либо на потерю ещё одного дорогого человека, либо на хрупкую взаимность, шаг. — Ты мне нравишься. — Звон в ушах разносится оттепелью и ломкой надеждой. Секунды влекутся друг за другом до ужаса долго.       На губах Грома появляется вкус вишневых леденцов и покалывание обветренных губ. Рука, уже не просто одногруппника, оглаживает собственную руку и парень падает в мечтательную бездну своих грез. Язык слабо проходится по губам и нелепая действительность вспыхивает забвением. — Ты мне тоже очень нравишься, Игорь.       Юноши сидят в волнующих объятьях и отсчитывают дыхание друг друга. Это не сон.       Растекающаяся сладость происходящих событий охватывает добрым наваждением, с запахом немного застоявшейся воды и остывающим после палящего солнца песком. Уход с берега реки был хрустально молчаливым, но уютным, отрадно-миролюбивым для двух сердец. Игорь всё также брёл с чужой жилеткой на плечах, внимая необъяснимый жар из элемента академической формы, пытаясь насытить слепые чувства. Шуршание ветвей отцветающих деревьев и тихое дыхание сопровождало их всю дорогу до неизвестного пункта назначения. Они шли не для того, чтобы куда-то прийти, а чтобы побыть вместе как можно дольше. Дойдя до парадной, Олег хватает Игоря под локоть и заводит в помещение. Прогнивающие двери давно скрипят на последнем издыхании и ключ не поворачивается в замочной скважине, чинить никто не торопится. Двор Грома стал как свой собственный. Несильно толкая в стену опешившего парня, стараясь быть как можно мягче. Под руками разносится дрожь и Гром пытается спрятаться в своих кудрях от зардевших щёк и неугомонной ласковой влюбленности со вкусом мёдового печенья с молоком. Его снова топят в кольце сильных рук с голубыми реками вен, не давая возможности вдохнуть полной грудью, взволнованное вишневое дыхание ласкает уязвимую шею, задевая горячую кожу алыми от поцелуев губами. — Завтра пойдем ко мне и всё обсудим. — Хорошо, — вяло бросает Гром. — Не отдаляйся. — Не посмею.       Звонкий поцелуй остается на лбу парня, звуча спешным шагами выхода из парадной. Игорь впервые за всё существование настолько счастлив.       Рутина изменилась до неузнаваемости, теперь она полна тайной любви. Незабываемое лето проходит в деревне на пару с его любимым и единственным Олегом, что вдохнул оживление в умирающее чрево кудрявого солнца. Ежедневное копание в черноземе вспоминается с улыбкой, быстрые поцелуи и насмешливые легкие удары по бедрам не вызывают ничего кроме алых от жары щёк и щедрой широкой улыбки. Запах травы плотно вбивается в пазухи, щекоча нос. Кудри постепенно выгорают под июньскими лучами, превращаясь в золотистые вихры. Поцелованные солнцем имеют карамельный загар на лицах и россыпь веселых веснушек. Чай с листьями смородины с огорода бодрит свежестью и полевой свободой с древесным запахом расколотых пней берёз.       Ранним утром Игоря разбудили знакомые руки и не успев проснуться потащили в неизвестном направлении на пути к приключениям перед ещё одним памятным днём. Наспех надев старые кроссовки с застрявшими в шнурках сорняками и забавную панаму бабушкиной расцветки, они побежали в сторону бескрайнего хвойного леса, крепко держась за руки. По тропам сквозь высокую траву, в воздухе стоял запах душистого зверобоя и робко качающихся на ветру цветков цикория, а в глаза так и норовились залететь надоедливые мошки. Мелодичное распевание лесных диких птиц убаюкивало, растаскивая мысли о городской жизни по цветущим рощам. И неожиданно для Игоря, запахло застоявшейся водой. Небольшое тихое озеро. Его потащили под плакучую иву, которая своими свисающими ветками практически до земли загадочно привлекала, зовя присесть под влажную растительность. Немного запыхавшийся Олег смотрит на Игоря, скромно улыбаясь, смакуя предвкушение. Беря загорелые руки Грома в свои, он начал говорить: — Игорь, я привел тебя сюда, чтобы сделать предложение. — На лице отражается разливающаяся радость. — Будь моим парнем... моим настолько, насколько это возможно. Кудрявого юношу мягко обнимают, спуская руки на талию. Тишина разрывается только пением кукушки и легким шумом высоких камышей у берега, со еле уловимым звуком юрких водомерок. Сердце Грома выбивает осторожные кульбиты. — А ты будь моим, настолько долго, насколько хватит наших жизней. «Обещание, которое до сих пор снится во снах…»       Ночь накрывает цветущую природу холодной луной. Ветер ласкает ветви деревьев, гоняя стылый воздух по неровным дорогам, слабо шатая высокую траву. Пустоту дома разрушают два молодых человека и осипшее дыхание.       Алчные мозолистые руки Олега гуляют по горячему от страсти телу, дорожка укусов стелится от жилок на шее до вздымающейся от частых вздохов груди. Волков ловит мурлыкающие стоны, слегка покусывая красные от поцелуев губы. Жадный. Голодный. Горячий. До сумашествия горячий. Несчастный Игорь, словно маленький зайчонок забит в угол и жалобно трясется от ожидания неминуемого утопления в ярко-голубых глазах. Пасть смыкается над сонной артерией, разгоняя бушующую кровь по телу. Волк поймал добычу и аппетитно смакует каждый сантиметр тела своей жертвы, завороженно выбивая из нее новые ноты, словно играет на самой прекрасно звучащей арфе. Лиловый цветок остается возле ключиц, украшенный укусом аккуратного ряда зубов. Нетерпеливо жаждет внимания. Игорь в ответ прикусывает ненасытные губы Волкова. Играется. Опасно. Олег жмется ближе, ощущая как капля пота стекает по виску. В уголках серых глаз собирается соленая влага, каждое прикосновение отзывается возбуждающей дрожью, которая распаляет ступить дальше в неизвестность. Желанные длинные ноги разводятся в стороны, приглашая, зазывая продолжить начатое. — Олег, пожалуйста…       Ухмылка украшает медово загорелое лицо Волкова. Он с радостью соглашается на трапезу, облизывая распухшие губы. Пальцы впиваются в бедра, сжимая до побеления фаланг сильных рук. Хриплый стон разливается по комнате, наполняя новыми оживляющими вдохами. Простыни сжимаются в теплых руках Грома.

***

      Время идёт, а они до сих пор вместе. Держатся друг за друга как сустав и кости, сохраняя конструкцию целой, как парные органы, функционирующие безупречно длительное время, не смея останавливаться. Тайна, которую они заберут вместе в могилу, а лес сохранит их желанные мечты среди высоких сосен и берёз для болезненных воспоминаний. Первая любовь не может длиться вечно, так бывает только в вычурных сказках, историях с хорошим концом.       Отношения медленно перешли в рутину. Делить жилое пространство изначально казалось невыполнимой задачей для Игоря, но он справился с этой непростой ситуацией, сквозь споры, конфликты и разногласия — юноши ожидаемо смогли прийти к общему решению. В доме всегда пахло волшебством, кофе заваренным в турке, темным шоколадом с фундуком и самое главное — искренним счастьем пребывания в мире, в котором они есть друг у друга. Ежедневные вечерние объятья, отпечатки губ невидимой нитью оставались по всему телу. Растянутые парнями футболки были разбросаны в шкафу и на спинках советских скрипучих стульев, которые остались от предыдущих хозяев. Гром всегда получал свою порцию палящих губ на его широких плечах и острых скулах. Его любили беспамятства, любят так, будто он проживает свою последнюю жизнь, пытаясь насытиться всем, что есть в этом мире.       Окончание академии МВД было радостным, пропитанным ностальгией, отчасти понурым, но полным хороших воспоминаний. Игорь, как и говорил поступил в офис полиции для восстановления аморфной справедливости в городе и честно выполнял все поручения, изначально становясь важным физико-химически звеном в отделе. Волков выявил желание записаться на контрактную службу, на заявление о которой Гром неприятно удивился. Неумолимо тревога сжимала ребра до треска костей. — На сколько по контракту ты уходишь на службу? — Игорь надеется на как можно более короткий срок. — Пять лет, но мы сможем созваниваться, а если не получится — найдем иной способ. — Парень уверенно улыбнулся, читая легкое разочарование в серых глазах. — Может, подумаешь ещё немного? — проглатывая ком в горле, произносит Игорь. — Я взрослый человек, не сомневайся в моих решениях. — Волков кладет сухую ладонь на руку Грома, оглаживая большим пальцем, пытаясь одарить уверенностью голову юноши. — Хорошо, только не забывай обо мне, — с трудом проговаривает парень, — пожалуйста. — Никогда и ни за что не забуду.

***

      Ежедневные звонки на протяжении двух лет не обрываются с домашнего телефона, десятиминутные разговоры дарят слабую надежду в тандеме с непрекращающейся гадкой тревогой, которая обвивает шею вьюнами, сжимая кровавую артерию. Это время было тяжелым, наполненным отвратительным волнением, поднимающейся из желудка тошнотой и мелкой дрожью крепких рук. Игорь мог только мечтательно засыпать в нежных объятьях призрачного силуэта, редко пропитывая чужую пуховую подушку соленой влагой.       Можно сказать, что совсем скоро Игорь сможет дослужиться до почетного звания майора и его работа будет приносить большую результативность, повышая количество раскрытых преступлений. В офисе его уже знают как не особо общительного и конфликтного работника, который чаще всего идет против общепринятого решения — он до безумия упрям в своих дотошных принципах, непреклонен перед трудностями, стараясь сделать как можно лучше. Периодические выговоры Прокопенко не имеют смысла, лишь больше давая плодотворной почвы для своей работы. Ибо кроме работы у Игоря ничего больше не осталось в жизни. Работа — единственное времяпровождение наполняющее хоть каплей радости и необходимости этому миру, ведь его мира рядом нет. Сиротливые ночи тянутся одна за другой, Игорь не успевает следить за сменяемостью суток, всегда проводя огромное количество часов в отделе полиции, обходом жилых домов очевидцев и подозреваемых, углубляясь в новое дело, отдавая всего себя без остатка. Дряхлые берцы с протертыми шнурками сидят на длинных жилистых ногах, обходя Питер нескончаемое количество раз. Игорь уже изучил каждый двор, улицу, парадные и подъезды: мутные лужи с разводами бензина совместно с отражением вечно пасмурного неба с бесконечными тяжелыми тучами, облезлые подъезды с треснувшей отвратительно-блевотной краской, которой даже не пытались исправить и так плачевное состояния помещений, тускло мигающие жёлтые лампы периодически выкручиваемые людьми без особой надобности, и самое главное — атмосфера утраты иллюзорной веры в малейшие изменения, с «благородным» ароматом ацетона, входящего в состав клея, брошенном в полиэтиленовом пакете. Эскапизм людей сводится к окровавленным иглам медицинских шприцов, наполненных вдребезги разбитыми амбициями. «Я забылся, чтобы выпасть из реальности, пока тебя нет рядом…»       Эта любовь похожа на общение через блеклые бумажные стаканчики на нитке — только при помощью воображения вы можете слышать тихие речи, ласкающие зарубцевавшееся от хандры сердце и испытывать что-то кроме пожирающей бездонной пустоты бегущего в никуда времени. Неугомонные берегливые разговоры мягко выстраивают ступеньки к хрустальным мечтам двух любящих сердец. Как скоро рухнет мирно выстроенная лестница из утопичного обман, закапывая под свои руины молодые надежды? Все скоротечно.       В один заключающий в себе горе момент — звонки прекращаются. Хрупкое ощущение безопасности и спокойствия разлетается трещинами, сколы кристально сходят ниже, дотрагиваясь до беззащитного дна. Опора потеряна среди бессонных белых ночей и холодной стороны постели с малиновыми соцветиями лилий, зашитых чрезвычайно бесчисленное количество раз. Звонкие струны лопаются, в последний раз издавая звук лопающихся барабанных перепонок от перепада давления в черепной коробке. Сдавливание висков проносится гулом с салютом ярких недосягаемых звёзд в небе. Кажется, это послужило началом конца. Стараясь успокоить испепеляющую тревогу и загнанный страх — гудки раздаются снова и снова, сердцебиением разгоняющим звероподобный вой.       Ночь беспокойно пытается ввести в поверхностную дрёму, желая уделить несколько часов сна, но Гром противится, барахтаясь против течения и усталости организма. Ранним утром поступает входящий вызов с монотонным приветствием военной части, где проходит контрактную службу его самый дорогой человек. Лёгкие черпают затхлые воды, тиной струясь по трахее, не забывая впиваться ветками в нежные слизистые, распуская почки изнывающей боли и терпкого мандража. Автоответчик чеканит запрограммированные сдержанные слова, неприятно гудя через динамик: — Здравствуйте, вы указаны в экстренных контактах одного из наших военных по контрактной службе, просим приехать по указанному адресу в СМС-сообщении, которое придет после нашего разговора. Не оставайтесь равнодушным и находитесь на линии. — Сухость в горле сопровождается стекольной скрипящей крошкой на зубах. Гром сбрасывает телефонный вызов, обреченно кидая устройство в сторону.       Дрожащее тело устало сползает на пол, колени впиваются в неровный деревянный пол, оставаясь мелкими занозами в сухой коже. Пальцы судорожно обвивают голову проникая ближе к скальпу, захватывая клочья коротких волос, постепенно их оттягивая, пытаясь привести себя в ощущение здравомыслия. Скулеж раненного животного разносится по старой квартире, которая пропахла майским уютом, приторными вишневыми леденцами и ярким смехом скрытым во мраке созвездий Питера. На смену приходит только боль. Боль — одна из постоянных жизни человека. Она имеет круглогодичное цветение без четких временных рамок, её семена всегда имеются в нескончаемом запасе, готовые распуститься в любой момент. Игорь похож на цветочный сад с огромным количеством семян разных сортов: от чахлых сезонных цветов с узкими тихими стеблями до деревьев с могучими вековыми корнями и бугристой, расцарапывающей ладони корой. Всё имеет своё наследие. Всё имеет свою долговечность. Излюбленные болью цветы прекрасно цветут, поглощая жизнеспособность своего хозяина день ото дня. Тело входит в черные земли, обвиваясь тонкими лианами, которые Игорь боится безжалостно сломать, варварски растоптать, забыть полить иссыхающей в артериях кровью, напитать землю отмершей загнивающей плотью. Он заботится о своей пульсирующей боли, чтобы она не начала бешено разрастаться за пределы огромного сада, оплетая всю жизнедеятельность, укрепляясь голодными корнями, удушающими стеблями с острыми шипами и дивными бутонами кровожадных цветов. Боль бесконечна.       Огромное здание тихой больницы с отваливающейся возле фундамента разбитой плитки, наполнено слезными стонами умирающих каждый день людей. Кладбище живых. Запах фенола и других мерзких медикаментов заполняет легкие, придавливая тяжелыми бетонными плитами робкие сухие тела, прибитые к вопящим пружинами койкам. Привкус горьких лекарств перманентно появляется на корне языка, вызывая вязкость слюны с желанием выпить больше воды, напитаться влагой в последний раз. От пресной еды обмен веществ в организме приостанавливается, теряя аппетит не только к еде, но и к жизни. Размеренное биение капельницы становится стрелкой часов в стенах здания, отмеряя каждую секунду угасающей жизни. Острое жало катетера гонит по венам химические соединения, впитываясь в осажденное болезнями сознание и титановыми звучными спицами в крошащихся костях. Игорь никогда не задерживался в таких местах, предпочитая игнорировать жгучую боль от сильных ушибов, довольствуясь медицинской помощью без походов в специальные учреждения. Сухой и холодный воздух гуляет по коридорам, сопровождая редко проходящих посетителей с траурными, печальными лицами. ‎Люминесцентные лампы ярко высвечивают холодным светом бетонный пол помещений, провожая врачей и санитаров для капельниц, планового осмотра своих израненных судьбой пациентов. В давящей на скелет ребер атмосфере не чувствуется пульса.       Кабинет с нужным номером встречает такой же поникшей, врачебно-болезненной обстановкой. Слишком пусто, слишком тоскливо, слишком режуще зрение светло. — Здравствуйте, пришел по экстренному звонку. — Голос хрипло вырывается из гортани. — Игорь Гром. — Здравствуйте, присаживайтесь. Нетерпеливо подгоняя стул, парень ожидает дальнейшего диалога. — Ваш друг сильно пострадал при очевидных обстоятельствах, которые пока что не могут раскрыться для лиц не причастных к действиям данного военного батальона. «Снова военные тайны, от которых страдают люди» — В каком он состоянии? — Волнение топит своей жадностью, опухшие глаза несчастно смотрят на врача, ожидая утешение. — Ситуация сложная, пациенту требуется тщательный присмотр. Травма позвоночника с повреждением спинного мозга относится к тяжёлым повреждениям организма, так как даёт большую смертность, а также приводит к тяжёлой инвалидизации пострадавших. Множественное повреждение позвоночника и черепно-мозговая травма. «Множественная травма позвоночника… …неизбежное мучительное существование» — Вам выдадут реабилитационный персонал на первые несколько недель и рекомендации по дальнейшему уходу за больным, к сожалению, дальше вам необходимо пройти процедуру опеки над вашим другом. Вам, как кандидату в опекуны, надо обратиться в орган опеки и попечительства с заявлением о желании стать опекуном. Слезы заплетаются в ком, застревая в горле скрежетом ржавых, давно забытых ножниц. Весна стремительно вянет, лепестки глухо опадают на мертвую, выжженную беспощадным огнем землю. — Я вас понял… — обрывки слов падают с губ, — …он никогда больше не сможет встать? — Нет, — тяжелый вздох и нарастающее ощущение убывающего времени сквозь пальцы преследует с самого начала консультационной беседы. «Это было началом конца…»       Квартира похожа на чуть более уютную больничную палату, пропахшую вечными капельницами и антисептиком с высоким содержанием медицинского спирта. Банки с препаратами резво издают звук наполненного таблетками стекла с резиновыми крышками, напоминая сложенную на Новый Год пёструю гирлянду — даже в сияющем свете рыжего зарева или мутного рассвета, переливается отблесками на бетонных стенах их гнезда, сотканного из искренней радости, горчичного мёда и настоящей печали. Реальность распадается бусинами бисера разных размеров, цвета, форм, словно все сплетенные воспоминания перестают иметь значение наравне с происходимым. Но дрожащие руки стараются вновь сшивать все события, расставляя в хронологическом порядке трепетные поцелуи, нетерпеливо крепкие объятья, яркий смех, наполняющий жилое пространство дыханием, жизнью.       Хриплые вдохи наполняют погруженную во тьму комнату, перекатывая во рту сухой язык. Рука дотягивается до стоящей бутылке на старой тумбе и парень жадно проглатывает влагу. Терзающая боль не прекращается, будто с каждым днем поедая большую площадь тела, ненасытно распуская сеть судороги по здоровым конечностям, оставляя только отрезвляющую неподвижность. Гром с оформления опекунства дороворился о сокращенных сменах, стараясь как можно больше времени проводить рядом с любимым человеком. Он старается изо всех сил поддержать свое сломанное чудо, не давая унывать ни себе, ни ему. Но Игорь прекрасно понимает, чем все скорее всего закончится, понимает неизбежность ситуации. Слишком рано сдаваться. «Мы справимся. Обязательно»       Пока в доме нет Игоря, приходит молчаливая женщина в ослепительно чистой форме медицинского персонала, на вид лет сорока. Она бережно обрабатывает места для капельниц, спрашивая про самочувствие и ещё каких-то аспектах поддерживающейся жизнедеятельности, исключительно на сильных обезболивающих и раздражающе пищащих приборов. Серебряные иглы никогда не пугали своей искрящейся остротой, но после неправильно подобранных препаратов поднимается давление, стучащее в виски и на коже выступает крапивница, противно растелавшаяся на коже мелкими розовыми ягодами. Мучительные исколотые медицинской сталью сгибы рук чешутся, не успевая покрыться точечными струпами, сопровождая легкими сиренево-желтыми синяками. Раз в неделю Игорь заботливо выбривает наросшую щетину Олега, не боясь полоснуть лезвием по сильной шее, потому что привык брить именно его. Наносить воздушную пену на щеки и осторожно сбривать темные волосы умиротворяет, Игорь напрямую чувствует жизнь через буйно бьющуюся сонную артерию на чужой шее. Это успокаивает и вселяет надежду.       Часто Олег пускает смешные шутки, с которых Гром искренне смеется, давя ямочки на щеках. Олег невольно засматривается и тянет дрожащую руку на шею парня. Притягивает, желая получить поцелуй. И получает. Голодный, жаркий, согревающий. — Волче, полегче, — улыбка озаряет лицо.       Весь вечер Гром нежно греет бок парня, пока на синем экране телевизора снова завязывается какая-то драма, Игорь не вникает в суть и сюжет — он смотрит только для того, чтобы провести с Олегом ещё одну ночь, прежде чем под утро убежать на дежурство. Кудрявые волосы спадают на спящие глаза и видят волшебные сны, согреваемые теплом родного человека. Олег мирно сопит, склоняя тяжелую голову на плечо полицейского, обхватывая шершавой ладонью чужую руку, переплетая пальцы, он чувствует, как сновидения ждут его. Для них это еще одна совместная колыбельная. — Игорь, обещай, что будешь жить дальше, — бормотание сопровождает гул телепередачи.       Яркие голубые глаза закрываются, оставляя после себя уже робкое сбивающееся дыхание.       Ещё одна жизнь обрывается под ночное пищание аппарата жизнеобеспечения.       Квартира Олега продается, все памятные воспоминания вывозятся из нее в сопровождении соленых слез и бессонных ночей. Болезненное расставание с прошлым скрипит половицами, разлетаясь совместными фотографиями искренне счастливых моментов и оставленная когда-то кадетская форма со всеми остальными обожаемыми Волковом вещами, пакуются в бездушные коробки с надписью «Счастье». Игорь понимает, что никогда не будет в силах открыть ее, погрузиться в бесконечный свет его ранней молодости. Все воспоминания хранятся в желтых костях, живой плоти и сшитом, бьющимся сердце.       Могилу Олега украшает две алые гвоздики и горсть вишневых леденцов, когда-то лежащих в ящике кухонного стола.

***

      Облака затягивают синее небо в крупное ватное кружево, оповещая о наступлении ночи, подводя легкую дрёму к небольшой кровати. Зыбкий сон охватывает мужчину: тяжёлые веки с просвечиваемыми капиллярами плавно опускаются, прикрывая серые уставшие глаза, укрытыми созвездиями кровяной пуантели, мышцы тепло расслабляются под тяжестью пухового мягкого одеяла со свежим запахом порошка, только пальцы мелко подрагивают на белых простынях, отсчитывая размеренный ритм, по каким-то причинами, ещё бьющегося израненного сердца. Сновидения — это отдельная утягивающая желанными болотами реальность, в которой хочется остаться подольше, если не навсегда. Самые частые сны — это воспоминания прожитых дней со вкусом вишневых леденцов и громким смехом, разносящимся по старой квартире, в которую мужчина никогда больше не вернется. В еле уловимых образах появляется солнечный свет, пшеничные волосы щекочат нос знакомым запахом трав и зеленые глаза ожидающе всматриваются, изучая любую эмоцию. Кончики пальцев целуют загорелую кожу, покрытую распускающимися цветами убедительных гематом среди родинок и редких веснушек на плечах. Мягкие губы касаются острых скул, томно оставляя немного влажные прикосновения. Парень крепко прижимается всем телом к Грому, давя из легких мужчины очарованный вздох. Руки снизу дотягиваются до кучерявых обожженных солнцем волос, заботливо массируя, то оглаживая голову, загруженную могильно тихой печалью и сладостной туманной памятью прошедших дней. Дима берегливо обнимает мужчину, у которого соль съедает щеки, спадая с лица крупными кристаллами быстро впитывающимися в однотонную футболку. — Ещё… — произнес он на выдохе.       Дима продолжает гладить мужчину, согревая невидимыми лучами, подаваясь все больше ласке умелых рук, украшенными сбитыми костяшками со времен академии. Блаженно прикрывая глаза, под веками сверкающей сеткой загораются пульсары, выдавая вибрацией нежными нотами удовольствия мурчащий голос. Из глупых фраз составляются статьи с исчезающим указанием проблем в действительности майора. Пепельной стружкой вырисовываются на материале подоконника, разрисовывая поверхность пыльной грязью. Давно забытые сигареты с рядом лежащими леденцами.

***

      Вечерние прогулки после очередного дня до ларька с шаурмой являются утешением и маленьким оазисом с вкусной едой, блуждающими рядом голодными бродячими собаками и иногда звонким матом в окнах ближайших домов. Мнимая стабильность с запахом прокуренных улиц витает в промерзшем воздухе. В этот раз Гром прихватил с собой Дубина, желая безвозмездно накормить его вкусной, ароматной шавермой, а не той мерзостью, которую он ел до этого.       Оглушающий морской гул с разрывающими криками чаек, будто бесконечного рабочего дня, разрывает осторожный робкий голос. — Игорь, — широкая ладонь мягко ложится на тревожные плечи, — все в порядке? Только не говори, что да, — беспокойный вздох. — Я же вижу.       От Димы трудно что-то упрятать, заперев на несколько стальных замков и непробиваемых пластов железа. Он такой же упрямый как Гром, до последнего бьется в бессмертно закрытые двери, несмотря на кожу рук, стертую до костей острой стружкой покореженного металла. До хрипло осевшего голоса постоянного крика, в попытках достучаться до голоса разума людей, до голодного изнеможения, как тихого протеста своим непоколебимым принципам. Дима пахнет предлетним солнцем, словно родился таким. — В последнее время, все слишком сложно, — почти что бубнит майор, — забей, я справлюсь. — Ты уверен? Не пытайся скрыть свой тоскливый плач за одной тысячей дверей. Мужчина неторопливо обдумывает  сказанные слова, но недолго задерживаясь на мыслях, произносит: — Дим, тебе это не нужно, совсем. Отрекаясь от помощи, Гром не ожидает повторения часто задаваемого вопроса, не ожидает абсолютно ничего, кроме смиренного согласия. — Игорь, давай поговорим, — прохладная рука слегка сжимает ткань куртки, — пожалуйста.       Умоляющая просьба рассекает кожный покров мощным увесистым тесаком. Из мёртвой плоти выползают жучки, желая погреться в жарких лучах, но вместе с ними из дремлющих семян проклевываются ростки белых пионов. Пионы очень жизнестойкие растения, способные развиваться и цвести долгие годы почти без ухода. Дима похож на душистый пион. — Хорошо. Мы поговорим.       Забрав горячую шаверму, Игорь приглашает Диму к себе. Очень опрометчиво, по-детски наивно. Парень не удивлен внутреннему интерьеру квартиры, хотя часть восхищения питерской квартирой, высокими потолками и огромным мутным окном всё же была. Осмотрительно бегая глазами по жилому пространству, взгляд цепляется за помятые фотографии, измученные жизнью документы, желтые письма с выцветающими словами и заметки на стене, написанные рукой майора, прикрепленными разноцветными канцелярскими кнопками. Диван завален мятыми вещами, которые хозяин квартиры скорее всего спешно менял с приходом домой, забывая закинуть вещи в стиральную машину. На кухне совершенно уныло. Пустой кухонный гарнитур ощущается отчужденностью, заброшенностью, бьющаяся жила этого дома давно потеряла ритм, схожая с раздражающим писком системы жизнеобеспечения. Только оставленная кружка на столе, дает понять, что здесь кто-то есть.       Мужчина встаёт напротив пыльного окна, провожая взглядом каждую забитую грязью трещину и въевшуюся пылинку советского стекла, в ожидании не самого приятного разговора. Дима присаживается на стул в гостинной и не начиная есть, завязывает отставленный разговор: — Расскажи, что с тобой происходит.       Игорь боязливо озирает парня, стараясь начать с чего-то, что напрочь не имеет смысла. Безуспешное стремление увести разговор на более отдаленные мысли, но ведь Дима не дурак. Он увидит любое увиливание от темы. «Ты и так сидишь у меня под рёбрами, не лезь дальше»       Мужчина откусывает шаверму, аппетитно наслаждаясь маленькой трапезой. Жаль, что она не способна залатать неограниченную кровоточащую полость. Мгновенное наивно, но до предела откровенное решение принимается за несколько секунд. — Мне одиноко, — единственное, что может глухо выдавить из себя майор. Глаза Димы опускаются в деревянные пословицы, вслушиваясь в тяжёлый вздох. — Хочешь, мы можем проводить больше времени вместе? Я не лучшая кандидатура для твоей компании, но постараюсь помочь, если ты против, то уверен, ты оповестишь меня. Мужчина, скрывая удивление и волнующую нежность в груди, спрашивает: — Зачем тебе проводить со мной больше времени? У тебя своих проблем хватает. — Игорь, ты хороший человек, если узнать тебя поближе. Любой достоин внимания и поддержки.       Прожевывание еды прекратилось и мужчина впал в кататонию. Обездвиженное тело только размеренно дышит, внимая любой шорох жилого помещения. Неужели, Дима считает его хорошим человеком? Игорь Гром, презренно относящийся к стажёру в первые несколько месяцев, воспринимаемый им как невыносимое бремя. Игорь Гром, который пускал броские оскорбительное слова в адрес Дубина, давая ему лишний и крайне бесплодный повод усомниться в себе. Игорь Гром, который обесценивал любое мнение, даже если оно было здравым и более взвешенным, чем у самого майора. Даже несмотря на то, что пережив этот период нежелания брать под свое крыло юного полицейского, отвергая любые попытки сблизиться — до ужаса стыдно. А по итогу, в лихорадке абсурда трепетно просматривать сны с желанными объятьями Димы. «Игорь Гром — бестолковый болван… …Незаслуживающий ни секунды твоего внимания, ангел…»       Глаза противно щипает приливающая влага, омерзительная вина тянет обливающееся кровью сердце.       Стул тягостно скрипит и спину опаляет поток  короткого, неуверенного тепла. Шершавые ладони с твёрдым мозолями, как во снах, целуют загорелую кожу с няпряженными мышцами пресса. Ладони Димы. Попадая в кольцо рук парня, теряется любая навязчивая мысль, слова забываются и путаются в растерянном смущении на румяных щеках. «Оказывается, сновидения показывают не только сладостное прошлое, но и сердечно мягкое будущее» — Ты не один, я обещаю, — горячее дыхание распаляет кожу спины, где-то между лопаток, — твои секреты уйдут со мной в могилу.       Слова содрогают нежные внутренности и что-то встаёт на свои места. Игорь поворачивается к парню и крепко обнимает, утыкаясь в пшеничную макушку с давно знакомым запахом, обхватывая, словно нечто родное, руками.       Дима чаще приходит к Грому, слушая тревожное молчание. Чтобы вырвать майора из мыслей парень осторожно обнимает, оглаживая теплыми ладонями вздымающуюся от дыхания спину. Остается на чай с малиной и снова слушает необъятную тишину. — Чем думаешь заняться, пока тебя не восстановят на работе? — голос парня разрывает молчание. «Может, попробовать жить по-новому…?» Мысли вьются роем пчёл в голове, отстраивая медовые соты. — Дим, пойдём на крышу.       Дубин удивлен подобным изречением, но не может отказаться, кивая соглашаясь. Под ночными тучами с пробирающим ветром раскрывался неполный секрет о любимом человеке, который ушел из жизни Грома. Тягостная смерть умалчивается, как и пол, но даже этого хватает Дубину, чтобы еле сдерживать себя от болезненного разочарования. — Мне жаль, — все, что может сказать Дима, — но жизнь на этом не заканчивается, ты точно сможешь снова обрести любовь, я уверен в этом. «И правда смог… …Только она невзаимна»       Новые дела появляются слишком быстро, загружая работой. Дима всё чаще появляется на чай в бездыханной квартире Грома, мило засыпая на старом диване и видя сны до первых лучей солнца. Игорь накрывает парня пледом с вышитыми цветами, иногда поглядывая на нежное выражение лица с редкими веснушками. Майор аккуратно снимает очки с Димы и кладет их на обшарпанный стол, на котором стоят пустые кружки от кофе, пакет сахарного печенья и огромное количество бумаг с разными записями и пометками для ведения дела. Игорь засматривается на расслабленное лицо и наклоняется чуть ближе, ощущая кожей горячее дыхание. Гром устало закрывает покрасневшие глаза и отдаляется, снова принимаясь за вдумчивый разбор документов. Буквы игриво скачут в усталых глазах, вырывая из объятий сна тихим сопением, доносящимся из тёмной гостинной. Желание уткнуться в светлую макушку, размеренно вдыхая очаровательный аромат шампуня с полевыми цветами, возрастает с каждым новым абзацем дела. Пальцы глухо стучат по деревянному столу, выбивая знакомый, примитивный ритм. Сон накрывает мужчину с головой.       Дима отправляется на задание, которое было поручено Прокопенко, а Гром слоняется на другом конце города, обходя свидетелей по новому открытому делу. Пугливые глаза каждый раз встречают высокого мужчину на порогах самых разных квартир, спрашивая практически индентичные вопросы, а майор задает такие же однотипные вопросы в ответ обитателям квартир. Кажется, будто это будет длиться невероятно долго, в виски бьется дикий пульс, желая отрезвить майора свежей, сытой болью. Игорю неспокойно до крови в застывших жилах.       В крепкое тело парня вбивается несколько кровожадных пуль, разбивая хрустальные кости на своем пути. В голове появляется звонкий гул, мысли наполняются искрящимся белым шумом, на глаза стелится непроглядная пелена с резкими вспышками звезд. Сознание теряет связь сначала с конечностями, покрываясь онемением и противным чувством слабости, после пробираясь до чрева, сжимая желудок рвотными позывами и оплетая легкие костями, не давая сделать глубокий вдох. На коже чувствуется теплая кровь, выбивающаяся пульсом сердцебиения из ран. Одежда прилипает и мерзко проходится тканью по кровоточащим язывам. Молодое тело глухо падает на землю.       В нездоровом сне слышится знакомый беспокойный голос. «Что с ним? Какое его состояние? Ответьте мне…»       Ослепляющая палата наполнена пищанием сердечного ритма. Обезболивающее течет по венам, разгоняя дрёму. Сильная головная боль вопит о своем присутствии, ее рёв не перекрыть никакими медикаментами. Тошно. Острый катетер мучительно впивается в кожу, под веками с тонкой сеткой вен собираются осколки слез. Бинты пропитываются кричащим разочарованием, горьким отчаянием с привкусом железа на сухом языке.       Сны наполнены воспоминаниями последних дней, пропитаны запахом малинового чая, сахарным рассыпчатым печеньем, молчаливым, унылым мужчиной и безжизненной квартирой. В память внезапно врезаются вишневые леденцы и одинокая пепельница на подоконнике душной гостинной. Чьи же это нетронутые конфеты и пепельница? Просыпается чувство незавершенности — нужно ещё так много сделать, нельзя взять и уйти в забвение. Столько необходимых слов нужно сказать. Свинцовые сновидения снова накрывают раненное тело.       Внутримозговое кровоизлияние происходит вечером того же дня, пока совсем юный полицейский видел свою жизнь сквозь большую дозу медикаментов. Мышцы не слушаются своего больного хозяина, чтобы проглотить скудное количество слюны во рту не хватает сил. Под веками виден белый свет реанимационной палаты и громкие шаги спешащего медицинского персонала. Мысли покинули тело, трепещущее дыхание сменилось непрекращающимся писком аппаратов. Фантомное чувство объятий сохранилось в руках, из которых ушла жизнь.       Ещё одна ужасная потеря не дает покоя. Лишенный сна и аппетита, Игорь открывает глаза и собирается будто в бреду на кладбище. В кармане ютится пакет овсянного печенья, вместе с шоколадными конфетами и огромное количество несказанных слов, которые уже никогда не будут произнесены. Официальные похороны давно прошли, весь отдел полиции скорбил несколько длинных дней, изнывая от утраты человека, который давно вжился в их семью, охраняющую порядок в городе. Но Гром тосковал сильнее всех, обрекая себя на еще пару лет похождений не только на могилу Олега, но и на могилу Димы Дубина. Самого замечательного стажёра, который когда-либо был под крылом Игоря Грома.       Место захоронения скромное, но по-своему родное. Сердце сжимают удары крови об сосуды. Возле могильного камня лежат букеты свежих цветов и одиноко брошенные шоколадные конфеты. — Помнишь, ты говорил про запах сирени? — Гром удерживает несколько секундное молчание. — Наверно, я и есть тот самый дурак, у которого будет болеть голова от ее аромата. — Бедные кристаллы слёз текут по острым скулам, падая на сухую землю рядом с низким железным ограждением могилы. Пытаясь скрыть подступающие рыдания в локтевой сгиб, Гром садится на колени, пачкая джинсы только начинавшей расти травой и интенсивно пахнущей землей. Май распускается прекрасными соцветиями, благоухая сиренью над могилой Димы.       После юноши остались незаконченные альбомы с быстрыми зарисовками, недоеденное сахарное печенье, пустая кружка на обшарпанном столе, неуслышанные слова о его чудесных волосах и безумно очаровательных глазах с цветом диких трав. Дима был полон необъятной любви.       Одно будет оставаться неизменным — мрачная квартира с задвинутыми шторами и её одинокий житель с недосягаемой мечтой быть любимым, который, скорее всего, никогда больше не позволит себе любить.