Чёрная земля

      Берцы методично чавкали по размокшей почве, холодные капли непрекращающегося уже несколько дней дождя стекали по каске, заставляя периодически протирать глаза уже видавшей виды перчаткой. Очередной раз смахнув влагу, я вновь сжал автомат привычным захватом, тут же чуть сворачивая к лесу вслед за товарищами.       Мы бежали по полю лёгкой трусцой вот уже более четверти часа и скоро должны были приблизиться к цели, сути которой высокое начальство так и не удосужилось нам донести. Лишь со слов сержанта, нашего нынешнего командира, я знал, что мы должны уничтожить полевой лагерь врага и по возможности пожечь технику вместе с личным составом. Чёрт, да как они вообще себе это представляют?!       В нашей армии всегда было так: разброд и шатание. Красивая картинка на параде и чёрте что в реальном бою. Приказ высшего командования никогда не обсуждался и не оспаривался, хотя зачастую в глубине души и я, и товарищи, и даже сержант, смыслящий чуть побольше нашего, понимали, что генералу, сидящему в тёплом штабе, вообще ни разу не виднее, где рыть окоп. Или когда идти на абсолютно бессмысленную разведку боем, предписывающую уничтожение врага и техники…       Честно, я боялся. Боялся диким нечеловеческим животным страхом, но всё равно упорно шёл вперёд, сжимая в окоченевших пальцах автомат. Почему? Зачем я это делал?       Подобные мысли вызывали почти физическую боль, словно какой-то механизм в мозге включал аварийную сигнализацию, поэтому я всегда старался поскорее выкинуть их из головы. Не думать, не знать, не брать за это ответственность… Я при исполнении, приказ важнее всего, командир сказал – я делаю…       Около леса наш сержант остановился, тут же поднимая руку и тем самым приказывая замереть и нам – пятерым бойцам в его подчинении. На поле путь хоть как-то освещала луна, иногда показывающаяся из-за туч, теперь же нас ждала непроглядная тьма, к которой надо было подготовиться. Четверым из шести – только морально, потому как тепловизоров на нашу группу было выдано всего два.       Я не сдержал нервного смешка, чувствуя как дрожь то ли от холода, то ли от пресловутого страха, бьющего тело. Как бы не пыталось бравое начальство гнать нас вперёд, все ведь всё видели… Из вылазок, подобных этой, возвращалось процентов двадцать парней. А тела остальных никто даже не искал. И откровенно говоря, даже не вёл им счёт.       Командиры на местах были немного более заботливы: вот сегодня вместо взвода из хотя бы человек двадцати, послали в разведку пятерых срочников да недавно повышенного до сержанта, такого же вчерашнего выпускника училища. Во имя экономии личного состава, блин… Чёрте что!       Короткая команда прозвучала тихо, но чётко: я как последний в строю также получил тепловизор, чтобы прикрывать тыл. Сам же сержант, взявший себе вторые «глаза», должен был следовать по тропинке первым. Остальные же четверо превращались в слепых щенков – темнота под кронами деревьев была полнейшая. Что ж, придётся слушать внимательнее… Как там говорят, тепловизоров нет, но вы держитесь?       Крадёмся тихо, как лисы. Ну или по крайней мере пытаемся, потому как всё равно грязь чавкает да ветки хрустят под вечно мокрыми берцами. Я дышу, кажется, чаще и громче обычного. Сердце колотится, кажется, вот-вот проломит броник, хотя, учитывая из какого говна он сделан, я бы не исключал такую вероятность. Но некоторым не досталось и такого, так что я, можно сказать, счастливчик.       Мир в тепловизоре совсем иной: серый, чёрный и иногда белый на самых горячих его составляющих. Тела товарищей я вижу лишь силуэтами, хоть и очень яркими. Трава и деревья – размытый фон, а всё остальное – глубокая тьма. Прикольно на самом деле… Первый раз такой штукой пользуюсь, до этого только издали видел.       Сержант вёл нас вглубь леска, и с каждой секундой я начинал чувствовать всё большую уверенность. Раз по нам до сих пор не открыли огонь, значит, либо часовые спят, либо их вообще нет. А значит, оборона врага здесь слаба, и может быть, мы сможем прорваться. Хоть где-то блин, то-то командир обрадуется…       Страх постепенно уходил, и в какой-то момент я осознал, что улыбаюсь уже не как напуганный мальчишка, а как солдат великой армии, готовый совершить подвиг. Жажда геройства взыграла где-то в глубине души, и хоть часть меня и протестовала, упорно напоминая о непонимании цели операции в принципе, другой, будто бы чужой голос в голове злорадно хохотал, предвкушая кровь. Я уже даже жалел, что обладаю тепловизором, а не, например, гранатомётом, которые, кстати, были в наличии у всех, кроме меня и сержанта. Хочется куда-нибудь жахнуть, что-то разрушить…       Упиваясь этими мыслями, я даже не заметил, что командир остановился. Лишь тихая сдавленная ругань первого, шедшего за ним без прибора ночного видения, заставила меня очнуться от грёз. Кажется, пришли.        − Готовь, − тихо приказал сержант, явно имея в виду гранатомёт, а я, наконец, увидел нашу цель: светящийся беловатым в окулярах тепловизора танк.       Я сглотнул, лучше остальных видя, как командир наводит оружие на цель и даже как спускает курок. Слишком резкий и громкий для ночного леса гул – и через несколько мгновений взрыв, заставивший нас привычно присесть, зажать уши и открыть рот.       Как только волна прошла, я тут же жадно вгляделся во тьму, вовсю используя преимущество зрячего. Дьявол внутри меня ожидал мечущихся «белых силуэтов» врага, крики ужаса и боли, панику и отчаяние… Но ничего этого не было. Лишь танк, искорёженный взрывом, чуть изменил очертания.        − Твою мать, обманка, что ли? – сержант зло сплюнул, отбрасывая использованный ствол. – Чёрт…        − Он был тёплый, − я вдруг подал голос, сам от себя такого не ожидав. – Обманка бы не светилась. Может, бросили?        − Подбитый, может? – предположил кто-то из парней, и начальник не сдержал смешка, пиная ногой ближайшую ветку.        − Теперь уж точно подбитый! Я сам лично разрядил в него пушку! Чёрт, можно было бы целым захватить!       Все тут же синхронно вздохнули, осознавая совершённую ошибку. Чтобы хоть как-то реабилитироваться, сержант решил обследовать район «парковки» танка на предмет чего-нибудь полезного, что наша бравая армия могла бы захватить как трофей. Осторожно пробираясь за ним, я в какой-то момент задался вопросом, а что такого полезного могло уцелеть после взрыва и ради чего мы лезем к этой груде металла, рискуя подорваться на наверняка оставленной мине, но мгновением позже отбросил все мысли: в конце концов, я простой солдат, думать – не моё дело.       Танк по-прежнему светился тусклым излучением остывающего объекта. Ничего в нём не было такого, что привлекло бы внимание. Обычный Т-72, даже не самой древней модификации, судя по мощности взрыва даже был с боекомплектом… Неужели наши враги просто так оставили его здесь?       Ответ пришёл к нам с сержантом одновременно: мы оба заметили знакомые символы на броне. Не враги бросили эту прекрасную боевую машину, а наши. Кто-то из наших.       Десятки мыслей тут же захотели быть высказанными, и я открыл рот, готовясь изрыгнуть нецензурную лексику, как вдруг со стороны тропы, где мы оставили наших «незрячих» товарищей раздался душераздирающий, полный ужаса вопль, заставивший меня похолодеть, вмиг растеряв всю бравость.       Так не орут при виде врага. Так не орут, получив пулю. Да чёрт возьми, даже при артиллерийском обстреле так не орут! А значит, то, что испугало парней, было страшнее… И страшнее в разы.       Крик повторился, сопровождаемый несколькими автоматными очередями, а затем всё стихло, словно ничего и не было. Ночь будто поглотила звуки, и уже мгновением спустя, я уже думал, что всё это мне привиделось, хотя тело всё ещё била мелкая дрожь: организм на уровне инстинктов орал сознанию, что нужно убираться поскорее, но бороться со ступором я был не в силах. А потому просто стоял, ожидая приказа от сержанта.        − Пацаны! Пацаны, бл*ть, ответьте! – начальник оказался то ли бесстрашным, то ли на всю голову отбитым. Иначе я не мог себе объяснить то, зачем он рванул прямо в сторону предполагаемой неопознанной опасности.       Судя по звуку, тоже разрядил автомат в направлении неизвестного врага, но бессмысленно: на всём поле нашего обзора не было ни одного светлого пятна, кроме нас самих, лежащих ничком товарищей, да пресловутого танка, невесомым призраком стоящего в окуляре тепловизора.        − Твою мать, они мёртвые! Все четверо! – у сержанта, кажется, уже сдавали нервы. У меня, откровенно говоря, тоже, но если начальник суетился и орал, хоть как-то прикрывая собственное бессилие, то я просто остолбенел, не в силах сдвинуться с места, несмотря на последовавший приказ «идти сюда».       Командир повторил требование громче, подкрепив его парой ласковых, и лишь тогда я сумел сделать шаг, тут же, впрочем, вляпываясь в какую-то жидкую грязь, тут же намертво впитавшуюся в и так не слишком сухие берцы. Странно, вроде почва возле танка песчаная, не должно быть так вязко…       Едкий запах того, во что я вступил, дошёл до мозга мгновением позже.       «Это не грязь!» − успел подумать я, прежде чем увидел самое страшное в своей жизни зрелище.       Сержант, уже в третий раз озлобленно меня звавший, вдруг резко замолчал и согнулся, хватаясь за живот. В окуляре тепловизора я отчётливо увидел промелькнувшую тень – абсолютно чёрную, заметную только на фоне ярких и тёплых объектов.       Это совершенно точно был не человек. Скорее нечто, напоминающее огромную ящерицу с непропорционально большой головой. Оно тихо рычало, вгрызаясь в «белое пятно» − то, что ещё мгновение назад было сержантом. То, на фоне чего, его было хоть как-то видно, так как само оно не излучало тепла от слова совсем.       Предсмертный вопль командира я услышал где-то на периферии сознания. Всё то, чего я боялся до этого момента, перестало ассоциироваться с опасностью вообще. Что такое обстрел или снайперская пуля в сравнении с этим неописуемо ужасным существом? Совершенно чёрное и абсолютно холодное, оно поедало человека на моих «всевидящих» глазах.       Убежать невозможно.       Я знал это, но всё равно сорвался с места, проламываясь сквозь деревья и кусты. Примерно помнил, где по карте то поле, по которому мы заходили, стремился выбраться туда, чтобы хотя бы видеть. Хотя бы осознавать, с какой стороны эта тварь откусит от меня кусок!       Я не слышал её. Вообще ничего не слышал за треском веток, ломился, словно раненый медведь в призрачной надежде на спасение. Кусты царапали лицо, а лёгкие жгло от быстрого бега и, наверное, адреналина в крови. Каждый следующий шаг был для меня чудом, ведь в любую секунду невидимое в ночи чудовище могло напасть со спины.       Я не слышал ни шипения, ни рычания, ни дыхания, если эта хрень в принципе могла дышать, но неумолимо чувствовал её присутствие где-то рядом, а оттого переставлял ноги, превозмогая боль в мышцах и солёный привкус крови во рту.       От пережитого страха сильно кружилась голова, и я, честно говоря, искренне не понимал, на каких морально-волевых тело ещё двигается. Когда выбрался на поле – сам себе не поверил. Неужели… неужели жив?!       Бежать по вспаханной земле было в разы тяжелее, чем по грунту в лесу, но ужас гнал меня вперёд. Лёгкие горели, а потому, пробежав несколько метров, я всё же дал себе несколько глубоких вздохов передышки, пока плохо слушающиеся пальцы поспешно пихали ненужный уже тепловизор в небольшой вещевой мешок, висящий на поясе.       Без него мир вновь вернул привычные более живые цвета: тёмно-синее звёздное небо, избавившееся, наконец, от завесы облаков, полудиск луны, мерно отражающей свет солнца, и чёрная земля, на самом деле вспаханная трактором… Сумасшедшие местные таки пытались начать свою посевную, несмотря на постоянные обстрелы нашей артиллерии…       В другое время я бы позволил себе задуматься, а зачем мы, собственно, мешаем фермерам сеять, если воевать пришли не с ними, но сейчас воспоминания о пережитом ужасе были слишком свежи: я вновь бросился бежать, отмечая, правда, что горят теперь не только лёгкие, но и правая нога – та самая, вступившая в странную лесную грязь.       Вначале пытался не обращать внимания. Главное, дотянуть до лагеря, там медики помогут, авось и в госпиталь отправят… Парни говорили, что ранение – это единственный способ уйти с передовой «с почётом». Если повезёт, то домой отпустят, а если нет, то хоть какой-то отдых, хоть какая-то ротация…       Так я думал, пока вдруг не осознал, что уже лежу чуть ли не лицом в земле, неспособный не то что бежать, а даже наступить на конечность. Боль была, на самом деле уже довольно сильной, но парализованный страхом, я не особо её замечал. Лишь сейчас с большим трудом развернувшись, при свете луны смог рассмотреть, что там с ногой. А точнее, вместо неё.       Вопль ужаса сорвался с уст одновременно с диким приступом тошноты. То, что я видел, больше походило на фильм ужасов, чем на объективную реальность. То, что я принял за грязь, было густой чёрной слизью напоминающей мазут. Судя по всему, она растворила ботинок и теперь принялась за мою плоть.        − Чёрт! Чёрт! Чё-ё-ёрт! – я попытался счистить её, но безуспешно: эта гадость оставалась на всём, чего касалась, не оттираясь при этом ни с чего.       Где-то на периферии ума я понимал, что надо резать. Это был единственный выход. Пусть без ноги, но хотя бы живой! Уже схватил было нож, полный отчаянной решимости, но тут же и опустил его, расхохотавшись громким истерическим смехом обречённого. Вспомнил, что жгутов, способных хоть на какое-то время остановить кровь, на нашу группу тоже выделили всего два. И нёс их не я.       Дёрнулся, попытавшись встать, но безуспешно: силы покинули тело, и всё, что я мог, это послать по рации сигнал о помощи, в надежде, что связисты не спят. А судя по тишине в эфире последние полчаса так точно, либо спят, либо их разбомбили ко всем чертям…       Нога вновь отдала болью, и я перевернулся на спину, пытаясь сесть поудобнее и хоть как-то облегчить состояние. Вроде получилось, но только сейчас пришло липкое осознание того, что от пресловутого леса чудовищ меня отделяет не более двухсот метров. Странно, был уверен, что пробежал по полю как минимум в два раза больше…       Даже видеть чёрные силуэты этих деревьев было для меня мучением. Ужас напоминал о себе судорожной дрожью, а сдвинуться или повернуться спиной было выше моих сил. Нога болела адски, и в какой-то момент слёзы потекли из глаз ручьями: я осознал, что умру здесь, в этом чёрном поле, никем не найденный и всеми забытый.       Судя по тому, как наши «ищут» тела товарищей, матери даже похоронка не придёт. Запишут в без вести пропавшие – и дело с концом, а зарплату мою начальство в тёплых штабах пропьёт… Чёрт! Ну зачем я сюда пошёл?!        − Ага, зачем ты сюда пошёл? – пространство вдруг отозвалось детским голосом, и я завертел головой, в ужасе понимая, что кажется, схожу с ума. Это зона боевых действий, здесь никак не может быть ночью ребёнка, совершенно никак!       Вокруг действительно никого не было, но эхо вопроса продолжило звучать в ушах, а на границе леса и поля появилась вдруг невысокая фигурка в развевающемся на ветру платье. Это что, действительно местная девочка?       Вначале я даже не обратил внимания на странное беловатое свечение, исходящее от неё, но мгновением спустя вспомнил, что тепловизор давно выключен и лежит в мешке. Сердце тут же пропустило удар, а затем забилось как сумасшедшее. Что это?! Что это, мать вашу, такое?! Призрак? Демон? Галлюцинация?       Я не сдержал крика, впрочем, тут же им и захлёбываясь.       Странная фигурка медленно двинулась ко мне, аккуратно ступая по чёрной земле босыми ногами. Она улыбалась, словно играючи шагая по оставленной трактором колее, а за ней… За ней из леса вышло то самое чудище.       Парализованный ужасом, я отстранённо отметил и выпирающие позвонки скелета, обтянутые тонкой кожей и переходящие в хвост, и продолговатый череп, и длинный язык, проскальзывающий между зубов… Тварь тоже улыбалась, равно как и призрачная хозяйка осторожно переступая худощавыми лапами по свежевспаханной почве.       Воспалённому мозгу всё чудился какой-то народный напев, детским голосом нарушающий мёртвую ночную тишину, хотя я явно видел, что губы у странного наваждения не шевелятся. Шаги монстра же слышались куда более отчётливо: словно ударами отдавались они по всему телу. Казалось, что всё поле резонирует с ними, что эта чёрная земля, а не чудовище, сожрёт меня с минуты на минуту…       В какой-то момент девочка замерла, глядя мне в глаза с неизменной улыбкой, а потом легонько махнула рукой. Тварь крупной рысью двинулась вперёд.