EDO 2103: пинк эйга

И вновь эта сцена. Это был уже… десятый раз? Или их было больше? Он давно сбился со счету. Треск пламени, пожиравшего дерево и пластик. Растерзанные трупы, запах горелого мяса, сладкий, бьющий прямо в нос, и в центре — она, словно распятая. Лицо совсем белое, под носом — дорожка крови. Свежая, но уже запеклась, от огня, от ужасного жара. А над ней, возвышаясь черной тенью, вновь стоял он, Нанами, вновь с цепью в руке. Огонь плясал, и в полумраке лицо брата искажалось от резких черных теней, приобретая пугающие очертания. И лишь одно не менялось в этом жутком представлении: его глаза. Такие же ледяные, бесстрастные. Нанами было все равно, он совершил злодеяние, но оно спокойно укладывалось в его мировой порядок, потому что он был плохим человеком. Проблемой. Было бы лучше, если бы он исчез. Медленно он развернулся, и их глаза пересеклись. Лицо Нанами не изменилось, лишь улыбка скользнула по лицу, насмешливая, презрительная, как он всегда смотрел на них, как он видел их — сквозь призму ненависти. Скорее оскал, как у гиены. — Этого ли ты хотел, Отора? Голос Нанами эхом разнесся по этажу. Он опять не успел. Он опоздал, в который раз, не смог ничего предотвратить. Так было каждый раз. Нанами убивал всех, жестоко, затем расправлялся с Кагурой. Он делал что-то, Отора не знал, он никогда не спрашивал (боялся, что там будет что-то ужаснее простого выпотрошенного трупа), а потом измывался уже над мертвым телом. Зачем? Что он преследовал? Почему раз за разом, окунаясь в эти страшные воспоминания, Отора видел одну и ту же картину, порожденную бессмысленной чужой жестокостью? Нанами был злым человеком. Плохим. Он делал это просто потому, что для него это было нормальным. Нанами был таким же, как и Отора. Ненужным ребенком в семье с тираном во главе. Ему повезло выжить, и в страхе он держался за собственное место, зная, что стоит деду узнать об очередном внуке, как от того избавятся, быстро и жестоко. Деду не нужны были Отора с Кагурой, но они были детьми любимой дочери. Нанами так не повезло. Иногда Отору посещали подобные мысли. В секунду, когда он открывал глаза и видел пожар вновь. Словно «просыпался» от страшного сна, кошмара, редкие секунды благоразумия, и вспоминал, кем был Нанами. Сейчас, быть может, он жалел об этом. Многие сожалели о прошлом, и это было нормально — меняться. Они могли сойтись на чем-то, простить друг друга и забыть, подобно страшному сну, все когда-то случившееся; он ведь тоже поиздевался над Нанами, лишил его руки. Оставил его умирать, и если бы не Генсай, то тот тоже был бы уже мертв. Нанами сотворил этот кошмар, будучи опьяненным властью, он был подростком, чуть старше самого Оторы, и сейчас, наверное, понимал, насколько неразумно поступил тогда. Отора не знал. Они никогда не контактировали после той ночи, когда он искалечил того и бросил умирать. Интересно, что он об этом думал? Боялся ли? Видел такие же кошмары раз за разом? Или он остался ужасным человеком и давно позабыл о том, как убил несколько сирот, а затем искалечил жизнь двух оставшихся? Но вся жалость забывалась, когда он видел сестру. Отора смотрел в выцветшие глаза Кагуры, и внутри него начинала бурлить ярость. Как и сейчас. В прошлом он проиграл Нанами; тот избил и поиздевался над ним, а потом хотел сжечь заживо — не успел лишь из-за Миназуки. Отора видел, как тот мучается, пока огонь лизал его кожу, но ничего не сумел. Но это было в прошлом. История. Сейчас он уже десятый раз повторял одну и ту же сцену, переживал ее раз за разом, и у него была возможность исправить. Возможность и умения. Теперь он был не просто слабым ребенком, он много знал — в том числе и как убивать быстро и эффективно. В этот раз он не даст Нанами уйти. Он убьет его. Да. Так будет правильно. В голове словно что-то щелкнуло, в руке ощутил рукоятку ножа. Этого будет достаточно. Сначала он выбьет у того пистолет, затем порежет руку так, чтобы он не смог держать цепь, и, в конце, выколет глаза. Нанами не увидит, куда бежать, и следом Отора вырвет ему язык, чтобы он не орал. И тогда Нанами поймет, какой ужас он сотворил с сестрой, тогда он почувствует каждую капельку боли, на которую обрек ее перед смертью. Булькая кровью и пуская кровавые пузыри, он будет знать, что все это — наказание за содеянное, за все его грешки. Да, так будет правильно. Отора бросился вперед. Отрезать язык даже не потребовалось. От удара в руку Нанами громко заскулил и пошатнулся, и следующим ударом Отора резанул ему по глотке. С упоением он наблюдал за тем, как тот захлебывается в собственной крови, и каждая секунда этого зрелища приносила ему неописуемое удовольствие, дикое, почти пугающее. Да. Так и должно было быть изначально. Но ничего. Он будет готов повторять это раз за разом, пока боги не сжалятся над ним и, наконец, не воплотят желание в жизнь. Ведь чем сильнее ты веришь, тем выше вероятность, что оно исполнится. Ведь так? Сердце в груди клокотало. Тяжело дыша, Отора во все глаза смотрел на Нанами под собой: глаза у того закатились, из носа и рта не переставая текла кровь. Он был мертв, не выдержал пытки и скончался быстро. Жаль. Мог немного помучаться. Отора перехватил нож и с блаженством зажмурился, чувствуя под пальцами горячую кровь. Вот он, настоящий катарсис. Об этом говорила сестра, когда рассказывала о фильмах. Да. Точно. Катарсис. Отора медленно открыл глаза и опустил взгляд. Следом лицо его перекосило от ужаса, и он выронил нож. Потому что там, на земле, лежал не Нанами; это был он сам, тот, из прошлого, с распоротой глоткой, с закатившимися глазами, уже тусклыми, прозрачными, лежал, и белые волосы темнели, мешаясь с кровью. Дыхание сперло, и он резко отшатнулся назад. Сердце стучало, как бешеное. Боже, боже, боже. Прости меня, Кагура. Я так виноват. Только я виновен в твоей смерти. Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня? Сколько еще мне нужно вынести, чтобы ты наконец подарила мне свое прощение? Ты знаешь, каково это? Как страшно жить, зная, что ты не предотвратил чужую смерть? Каждый день я думаю лишь о том, что лучше бы в тот день Нанами нашел меня. Лучше бы он убил меня, а ты продолжала жить. Как я сейчас живу ради тебя. Тогда я смог бы умереть с наслаждением. Потому что ты заслужила жить дальше, когда как я был лишь твоим сайдкиком. Персонажем заднего плана. Фильм, где главный герой умирает, а оставшуюся его часть камера сосредоточена лишь на ком-то с фона — разве это хороший фильм? Ты любила плохие, смеялась, но ты не заслужила быть его героиней. Твоя жизнь должна была быть той картиной, что вспоминали потом, даже спустя сотню лет. Отора поднял взгляд вперед, где, в углу, забившись, словно крыса, сидел Нанами. Покалеченная рука у него дрожала, а сам он смотрел на Отору диким взглядом, едва заметным через слезы. Ему было больно. Ему было страшно. Сдавленным истеричным голосом он рявкнул: — Ты ебаное чудовище! А не спаситель. Когда повернулся, то в разбитом зеркале, том, которое когда-то давно установил Нумачи перед входом, увидел себя — нет, Нанами над трупом его родной сестры. Он смотрел в отражение так же ошалело, испуганно, копировал каждое действие, дрожь, и руки его были в крови точно так же, как и собственные у Оторы сейчас. Так это было. Это он убил ее, руками Нанами. Если бы он только не полез на сервера «Номуры», все были бы живы, но только он виноват, лишь он… Он был так виноват, так виноват… Почему тогда умер не он? — Это не так, — раздался голос сестры, и губы ее зашевелились в отражении. — Ты не виноват. Нет, это лишь моя вина. Если бы я не сделал столько ошибок, все были бы живы. Ты была бы жива. Умереть в тот день заслужил лишь я один. Ах, если бы только Миназуки не вмешался. Столько людей пострадало из-за Оторы. Эту кровь ему никогда не смыть с собственных рук, она въелась в кожу, словно чума, выгрызая себе каждое новое пятно, пока, наконец, эта темнота не поглотит Отору полностью. Пока он не забудет себя и не превратится в «Похитителя Лиц», «Нопперабо» окончательно. В день, когда Отора умрет, городская легенда откроет глаза. Нанами был прав. Он был чудовищем. Монстром. — Нанами ошибается. Все можно исправить. Нет, это истина. Это так. Когда-нибудь он достигнет нирваны. Переживет тысячу жизней и пройдет полный круг сансары, вырвется и присоединится к сестре… Нет, не сумеет. Точно. Она была невинна, она была ангелом, и, значит, отправилась прямиком в рай, когда как он после смерти вечно будет сожалеть о содеянных грехах и будет гореть, гореть и гореть, пока кости его не обратятся в пепел, не развеются ветром по городу и не станут пылью. И тогда он исчезнет окончательно, забытый всеми. Ведь люди умирали дважды. Когда погибало их тело, а следом — когда память о них испарялась. Даже если они встретятся с ней вновь, сестра его не узнает. Она помнит того Отору, того, что умер пятнадцать лет назад; он же совершенно другой человек. Между ним нынешним и старым не осталось ничего общего. И, даже если они пересекутся… Кагура его никогда не узнает. Не улыбнется. Лишь посмотрит странно, неловко, подумав, наверное, как интересно. Такой похожий человек, но совсем чужой. — Отора… Голос сестры потонул, когда внизу что-то взвыло. Ах да. Пожарная тревога. Отора моргнул — и звук резко исчез. Вместе с окружением. Не было больше бара; лишь храм. Тихо жужжали телевизоры. Приглушенный зеленый свет, все, как обычно было у Него — но пусто. Вскочив на ноги, Отора заозирался, пытаясь осознать. Неужели все это было лишь сном? Очередным прогоном воспоминаний, как всегда? И, значит, ничего не было? Ни будущего, ни всего этого? Нумачи не умирал? Значит, Нумачи еще жив, точно! Счастливая улыбка озарила его лицо, и Отора бросился вперед. Да, так и было! Нумачи был жив, Отора еще никого не убил, и он сумеет вымолить прощение! И все будет хорошо! Но где же Он? Где же его спаситель? Он должен был отблагодарить Его. Упасть на колени, взяться за руку — одну из — и ощутить другую у себя на голове. И долго-долго благодарить за видения будущего, за то, что никогда не свершалось. Ведь, значит, ничего этого не было, он не погубил тысячи жизней, лишь собственной сестры, но, если будет стараться, он это искупит. Да? Ведь так? Но тишина была Оторе ответом. Он бежал все дальше и дальше, сквозь пустые зеленые колонны. Зал за залом, но никого не было: ни монахов, ни Его самого. Он был один в этом храме. Может, теплилась надежда, сегодня он просто не тут. Может, в другом храме. И все в порядке. Сцены сменялись, на поместье Номуры, на мега-башню рядом с баром Нумачи; и вместе с тем искажалось и его тело. Коридоры «Хорин», архивы «Накатоми». Все дальше и дальше, пока, вдруг, в глаза не ударил яркий свет. Может, сейчас он выбежит, и увидит всех вновь. Живых. Они улыбнутся и скажут: «сюрприз!». Может… Отора выбежал из храма… и резко остановился. Дыхание сперло, а в груди засел плотный комок. Потому что перед ним, чуть впереди, была стройка. Брошенная, так и не законченная, а прямо в центре пустой площадки прямо перед ним, в центре огромной лужи крови, из земли торчала одинокая погнутая арматура. Все это случилось. Он сразился с Нумачи. Забыл своего учителя. Он убивал, лишал жизней и ломал их. Все это было. Он оказался злодеем собственной истории, и это нельзя было отменить. Сестра не вернется. Нумачи никогда не улыбнется ему своей мерзкой жалкой улыбкой и не скажет, что простил. Мама никогда не обнимет их и не пообещает, что все будет хорошо. Но был еще дед; Нанами. И они останутся, повернутся к нему и взглянут презрительно, как на животное. Только они и остались. Но деду и Нанами не было дела до Оторы — они жили своими жизнями, далекими, где-то на вершине пищевой цепочки, когда как ему оставалось довольствоваться лишь жалкими объедками. Все они говорили: да, это твоя вина. Ты виновен в смерти матери — ведь если бы ты не рождался, то она бы не ушла из дома. Ты виновен в гибели сестры и друзей, потому что был плохим хакером, потому что привел за собой хвост. Только из-за тебя умерло множество людей. И Нумачи наверняка тоже, ты виновен, не знаешь — но это так. Миназуки убил его, чтобы добраться до тебя. И Миназуки пострадал только из-за тебя. Это все ты. Твоя вина. Скажи это, Кагура. Скажи, что я виноват. — Ты не виновен. Они стояли на крыше, той самой, где вниз сбросилась мать. Дул пронизывающий ветер, трепал одежду, и они вдвоем вцепились друг в друга: сестра, еще совсем юная, пятнадцати лет, наверное, когда и умерла, и он, в своем хромированном теле. Пальцы сестры крепко держали одежду, а сама она, спрятав глаза в ней же, шептала: — Это не так. Нет, это не глупо. Как он устал. Бежать за чем-то, стремиться. Как же хотелось просто закрыть глаза и перестать: помнить, чувствовать. Жить. Исчезнуть окончательно, раствориться в истории. Хорошо было бы умереть, он так старался, искал — чтобы кто-то подарил ему ощущение смерти. Стал бы его палачом, взял на себя тяжелый грех, и Отора наконец уснул навсегда, погрузился во тьму. Без снов и видений. Пусть она наконец скажет, признается: все это его вина. Он во всем виноват. — Ты не сделал ничего дурного. Это люди вокруг свалили свои слабости на твои плечи и обвинили тебя в этом. Все нормально. Я не заслуживаю счастья. Проще мыслить в этом ключе. Все равно не могу отыскать его. Увидеть и даже понять. Все, что у меня есть — это воспоминания о Кагуре. Без них я растворюсь окончательно, стану Похитителем Лиц. — Это неправда. Но он знал — это так. Сколько бы призраки прошлого не утверждали обратного. Жаль, что к ним присоединился Нумачи. Было бы здорово поговорить с ним еще раз. Услышать. Увидеть, живым. Отора опустил взгляд вниз, на сестру, но вместо нее увидел в руках лишь пустую урну для праха. И тишина была ему ответом, вместе с протяжным страшным воем ветра. Да. Точно. Она была мертва. Больше он с ней никогда не поговорит, не услышит. Моргнул. Вновь арматура. Но теперь вокруг нее вились кошки, множество, черных. У всех них горели ярким зеленым глаза, и, стоило Оторе сделать шаг вперед, как они уставились на него. Словно звали: иди к нам, сюда. К прошлому. Окунись в него еще раз, попробуй все переписать. Ведь Он дал тебе возможность, быть счастливым хотя бы тут. В своих воспоминаниях. Да. Надо… — Нет. Голос. Ее, совсем близко. Казалось, даже ощутил дыхание на коже, теплое. Отора вздрогнул и оглянулся. Но, когда раскрыл глаза, вместо темных коридоров храма и зеленого освещения увидел яркий белый свет. А потом — вспомнил. Свою позорную поимку; белоснежные стерильные стены лаборатории, в которой его заперли, подобно кошке в коробке. Бесконечные тесты, один за другим. Не выключающийся свет. Повторение за повторением. Одинаковые вопросы, одинаковые люди, невозможность двинуться — лишь чуть-чуть головой разве что, руки и ноги ему отвинтили — спиной подвесили к стене и подрубили к местной подсети, где и пытались безопасно пробить Его ЛЕД. Но не получалось. Он знал, почему. И чем ему это грозило. Было плевать. Прошло много времени, Отора не засекал, потерялся в нем, но ему было плевать. Это место станет его могилой. Когда СОЦБ поймут, что ничего из него вытащат, то избавятся от него, а тело пустят для дальнейших исследований. Может, даже напишут какую-нибудь дерьмовую книжку по психологии про расстройства психики. Они залезли ему в память, через бэкдор, повторяли раз за разом старые воспоминания; просканировали каждое подключение в логах, и искали — каждую жертву, всех, их, кому когда-то давно Отора разрушил жизнь. Почти все были мертвы. Остальные — не лучше, на грани психоза, не способные мыслить и говорить. Своими действиями Отора разрушил их тело и душу, и все ради одного — своего желания сохранить свою жалкую мерзкую душонку, не способную на сочувствие к другим. Я, я, я — он все греб под себя, думая только о том, что было нужно ему, и такой образ мыслей привел к десяткам жертв, пострадавших лишь от его прикосновения — и к гораздо большему числу других. Но некоторых людей не нашли. Тех, кого не существовало по документам. Люди, незримые для системы. Тени, крысы, как только корпорации не называли их, вели охоту, пытаясь истребить. Пришедшие из Пустошей, родившиеся в трущобах, не достойные не то, что жизни, даже метки о том, что они люди. Отора был таким же. И пусть в венах его когда-то текла кровь семьи первого эшелона, сейчас он был не лучше призрака. Безликий, похититель лиц. Нопперабо. Да, подходящее ему имя. Но в логах был один человек, подключение к которому произошло дважды. Того, кого СОЦБ не смогли отыскать. Потому что официально его не существовало. Как же его звали… Того мальчика… Он плохо помнил его. Только лицо — исчерченное шрамами, изуродованное, в чем был виноват и он тоже. Испортил ему жизнь, и, иногда, когда закрывал глаза, видел его, обозленного. Ты испортил мне жизнь, кричал тот мальчик, залез мне в голову! Все ради твоего развлечения, разве я это заслужил?! И, стоило моргнуть, видел уже себя, когда как на своем месте, в отражении — Нанами. Он был ничуть не лучше Нанами. Да. Одна кровь, проклятая. Лишь сестра избежала проклятия… Но умерла. Отора даже не поднял голову, когда раздалось шипение открывавшихся дверей, и, следом, в комнате раздались аккуратные шаги. Ему было все равно. Очередной пиджак, решивший провести парочку тестов. Он видел уже десятки таких, наблюдавших, спрашивавших, и всех игнорировал. Не было смысла даже начинать эти бессмысленные разговоры, все они заканчивались одинаково: одними и теми же вопросами. Назовите свое имя. Почему Вы это делаете. Знаете ли Вы человека по имени Ханзе Макото. Что двигало Вами… — Сегодня на улице похолодало, — раздался жизнерадостный голос снизу. Отора не видел лица сотрудника, но заметил, как тот швырнул планшет на стол и начал строчить что-то на терминале. — Говорят, что скоро пойдет снег. Самый настоящий! Ты когда-нибудь видел снег? Да, видел. Не в жизни, только в кино. В том старом фильме, про месть… Женщина, потерявшая мать, мстила ее убийцам, и, в конце, проходил их бой холодной зимней ночью. Сестре очень нравился этот фильм: она часто слушала композицию из финала, даже хотела себе белое кимоно, чтобы скопировать образ, да вот только не могла ходить в таком и постоянно жаловалась. Нумачи, доставший его тогда огромной ценой, наорал на нее, они поцапались… Хорошие были воспоминания. Отора помнил этого сотрудника. Он часто приходил; постоянно о чем-то трепался, отличался от других агентов, но точно так же проводил диагностику за диагностикой. Он был очень странным, говорил и говорил, словно вел диалог, только вот ответа не дожидался никогда. Иногда Оторе и правда хотелось сказать ему что-то, немного — но он держался. Все это было бессмысленно. Этот человек просто играет из себя хорошего копа. Стоит Оторе раскрыть ему свое сердце, как он выпотрошит его душу и узнает все секреты. Поэтому Отора молчал. Лишь слушал, пребывая в полудреме. В последнее время просыпаться было все тяжелее. Открывать глаза, смотреть на этот яркий свет. Все чаще он уходил в подсознание, в воспоминания, где проигрывал одну и ту же сцену раз за разом. Там, в прошлом, было безопасно. Оно было предсказуемо, спокойно. Стагнация. Как-то так говорил Ханзе, кажется. На оптике вылезли окна. Началось подключение, вновь к логам. СОЦБ боялись, копались только там, где не было ЛЕДа. Трусили, что их сожжет творение Майтреи. Слабаки. Боясь смерти, они постоянно стопорились в самый последний момент и ничего не добивались. Лишь Миназуки был отчаянным, потому он и сумел его вычислить. Пожертвовал всем… Даже любимым учителем. Бесстрашный. Отора таким не был. — Вчера ходил в кино. Подпольное, только никому не рассказывай. Нашел в трущобах старый кинотеатр, там крутят совсем старые ленты, столетней давности… Там рассказывалось про месть. Что думаешь? О таких сюжетах? Какая тебе разница. Зачем ты со мной говоришь. Мы друг другу никто. Я лишь материал для тебя, гончей сетевых самураев. Просто прикончи меня и заверши эту отвратительную историю. — Целая трилогия. Всю ночь не спал, смотрел, — раздался зевок. — И, на третьем, подумал: а нужна ли она, месть? Что в ней хорошего? Ты делаешь больно человеку, обидевшему тебя, чувство катарсиса, все такое, но… Ты не получаешь ни грамма счастья. Скажи, ты кому-нибудь мстил? Что ты чувствовал, если да?.. Если нет, то, хе-хе, игнорируй, конечно. Глупости говорю. Да, мстил. И он чувствовал себя самым счастливым человеком, видя, как страдает Нанами. Он заслужил это. Каждую капельку боли. Месть — это глупо, но так чудесно. Как хорошо было ломать ему руку, слышать плач, видеть, как корчится он на полу. Как хорошо было знать, что тогда он понял, что сотворил с сестрой. Мерзкий грязный червяк. Надо было убить его тогда, плюнуть на Генсая. Генсаю тоже было плевать на него, он бросил их с сестрой в трущобах, даже не попытался найти после гибели матери. Ублюдок. Он вырвется отсюда. Да, точно. Найдет, и убьет. Нанами и Генсая. — Я начинаю процедуру проверки. Будет немного неприятно… Расслабься. Прошлые тесты выявили, что подключение плохо влияет на твою нервную систему, выжигает нейроны, поэтому в этот раз я использую пару наркотиков. Станет немного полегче. Штекер на затылке щелкнул. — Знаешь, — голос сотрудника звучал странно, разочарованно. Будто ему и правда было дело. Будто он и правда беспокоился. — Если тебе плохо, ты мог бы сказать об этом, а не терпеть. Хотя бы мне. Я ведь и правда беспокоюсь… Пожалуйста, Отора. Откуда он знал его имя? Отора моргнул и резко вскинул голову… Но вместо белоснежной стерильной комнаты вновь увидел бар Нумачи, объятый пламенем. Вновь. Лицо обдало жаром, и он во все глаза уставился вперед, на растерзанные трупы, на тело сестры, и, перед ним, на темный силуэт Нанами. Неторопливо, как и всегда, тот обернулся: в полумраке глаза у него сверкнули ледяным голубым, и все внутри Оторы закипело от ярости. Опять. Он убил ее. Растерзал ни в чем неповинного человека. Но в этот раз Нанами ничего не говорил. Он молча смотрел на Отору взглядом, словно сомневался. Это было видно по плотно сжатым губам, по побледневшей коже и выступившей на виске вене. Словно убийство далось ему тяжело, под аффектом, и сейчас, смотря на растерзанные тела, он сожалел — но не мог продемонстрировать слабости. И появившийся в самый последний момент Отора был финальным испытанием для него. Что сделает Нанами? Но Нанами выбрал путь жестокости. Он решил держать маску до конца. Оторе было плевать. Он крепко сжал кулаки и хотел было двинуться вперед, вновь броситься, как вдруг замер. Потому что услышал — тихий усталый голос, такой родной, такой знакомый. За давностью лет он почти позабыл его, но сейчас тот зазвучал ярко, именно так, как и много лет назад. — Что ты сделаешь, Отора? Ты выберешь месть? Нанами колебался, смотря на него. Но Отора — нет. Он поднял с земли нож и уверенным шагом направился вперед, зная, что ему делать. Как эффективно и быстро убить Нанами, чтобы тот не успел ничего сделать, чтобы не творил больше зла, чтобы сдох наконец. Кровь Номуры была проклята. И Оторе следовало убить каждого, кто ее нес. Нанами. Деда. И, в финале, себя. И, стоило ему сделать новый шаг, почудилось — будто совсем рядом разочарованно вздохнула сестра.