Позволение расцвести

      Нечистая юдоль, вопреки названию, кажется Мэн Яо местом едва ли не священным — волшебным, в самом наивном смысле этого слова. Именно здесь, впервые со смерти матери, его маленькое бедное сердце находит покой. И его робкое сердце каждый раз тоскует, когда они покидают Нечистую юдоль, отправляясь в отдалённые лагеря. Может быть, для других это понятие — дом — куда проще, но для Мэн Яо оно оказывается сродни волшебству и отдаётся сладостным трепетом там, в средоточии ци внутри него, там, где однажды сформируется золотое ядро.       Не Минцзюэ — средоточие этого хрупкого трепетного чуда. Глава ордена — подходящая опора для чего угодно. Мэн Яо отводит взгляд, натыкаясь на него на тренировочном поле. Он боится думать об этом.       Потому что оба брата Не добры к нему: так по-разному, но так одинаково в самом главном. Это делает его беззащитным, он чувствует себя тростником, не ломающимся под ураганным ветром, но стелющимся к земле под ласковой рукой. Он чувствует себя — и это странное, несправедливое чувство — частью семьи. По ночам, лёжа в собственных покоях (больше любых, о каких он мог мечтать) он повторяет, что у него нет на это права, пока ресницы не сделаются мокрыми от слёз. Всё, что у него есть — дружелюбие и интерес Хуайсана, одобрение Минцзюэ — результат упорного труда, но никак не право.       Ему хочется, ему хочется, чтобы это стало его неотъемлемой частью. Но эта ценность никак не приравнивается к застенчивой нежности, которая расцветает внутри самого Мэн Яо (он позволяет ей там расцвести).       Он сидит, устроившись за низким столиком, изучая бумаги о поставках продовольствия, полученные от торговцев — ничего особенного, но нельзя позволять себе невнимания. Сладковато пахнет благовониями, подаренными ему Не Хуайсаном. Мэн Яо выбрал бы чуть более лёгкий запах, но всё же у молодого господина прекрасный вкус.       Мэн Яо делается смешно, ибо, оглядывая собственные покои, он всегда видит и руку Хуайсана и отражение представлений об удобстве Не Минцзюэ. Но это не злит его, нет. Всё здесь сделано для него и удобно ему. Это не вторжение, только лёгкое касание чего-то извне, едва ли знакомого ему раньше.       И оттого, когда позвоночник чуть повыше поясницы пронизывает резкая боль — в первые секунды он чувствует себя преданным. Мэн Яо чувствует себя преданным, потому что это всё осталось там: и мелкие шрамы, и унизительная боль, и острые края ступеней, и выбитый из лёгких воздух… Он оставил это далеко отсюда, этот яд не должен был просочиться за ним в защищённые границы Нечистой юдоли. Мэн Яо чувствует себя грязным и ему никогда не отмыться от этой грязи. Он не достоин жить здесь, в этих покоях, и носить красивые одежды, купленные вместе с Не Хуайсаном, он не заслуживает одобрительных — гордых, он гордится Мэн Яо — взглядов Не Минцзюэ.       Но боль оглушительна и в чём-то милосердна, потому что не оставляет места для стыда. Она прошивает его насквозь, словно бабочку иглой, заставляя постыдно и жалко умолять о спасении. Мэн Яо не произносит ни слова и вряд ли издаёт хоть звук, потому что вдохнуть — невыполнимая задача. Боль распирает изнутри, она растёт, оплетая его, словно плющ, расходясь по телу трещинами, угрожая раздавить этот трепетный цветок — тот, которому он сам позволил вырасти. Это ощущение тяжёлое и солёное, будто кровь. Его цвет — ярко-красный, и он застилает взгляд, он занимает всё поле зрения, и Мэн Яо не видит, как валится на пол. За всепоглощающей болью он даже не чувствует этого.       Всё, что ему остаётся — настойчивый гудящий голос на самой грани слышимости, и пусть слов не разобрать, но он цепляется за этот голос словно за крючок, позволяющий ему не провалиться в абсолютную черноту.       В тот самый момент, когда ему кажется, что вскипающее изнутри напряжение сейчас переломит его спину пополам, чьи-то руки — это руки Не Минцзюэ, он знает, он чувствует их так хорошо и он так хорошо представляет их касания и никогда не признается в этом — поднимают его с пола. А после перекладывают на кровать, ослабляя пояс, и Мэн Яо беспомощно барахтается в простынях, пока ему не помогают занять удобное положение. Он слышит низкий голос Не Минцзюэ, сосредоточенный и до странного успокаивающий. Мэн Яо не думает, что способен бояться, пока Чифэн-цзунь рядом. Ему говорят:       — Дыши, — и он начинает делать маленькие осторожные вдохи. И он ощущает выступившие на глазах слёзы, заливающие лицо. — Дыши, Мэн Яо, ну же. Вот так.       Не Минцзюэ будто успокаивает маленького ребёнка и при этом скребёт Мэн Яо по голове неловко, словно пытаясь приласкать щенка. В этом есть своеобразная нежность.       Мэн Яо проваливается в неё.       И за её краем находит что-то ещё.       Это как погрузиться в жидкое золото после красной пелены, обволакивавшей его. Мэн Яо тонет в ней, он тонет, и от этого становится легче дышать. Это похоже на золотое ядро без человеческой оболочки, чистое, открытое ему навстречу. В его лучах Мэн Яо чувствует себя защищённым, как никогда раньше. Он чувствует себя драгоценным.       «Мой, — соглашается лучистое золото. — Стая».       Его голос похож и не похож на голос Не Минцзюэ разом. Мэн Яо представляет его Зверем Не, таким же диким и яростным. На его мысли оно отзывается гортанным низким урчанием, пронизывающим кости — но не болезненно, нет. Эта вибрация будто размыкает что-то в спине Мэн Яо, и он замирает натянутой струной, боясь шевельнуться. В ужасе от одной только мысли, что боль может вернуться.       И только проснувшись, он понимает, что успел уснуть.       Что ещё хуже — рядом с ним, вынутая из ножен, лежит Бася. Её лезвие отвёрнуто от него, но руки Мэн Яо обвивают рукоять в слабом подобии объятия. Он хочет отпустить, но почти сразу понимает — нет. Это неправда. Он не хочет.       На его мысли Бася отзывается торжествующим звоном. Мэн Яо восхищён. Он видел её раньше, почти всегда во время боя или позже. И, конечно, не раз чувствовал отголоски её животной ярости — вряд ли бы нашёлся тот, кто не ощутил их ни разу. Но сейчас, рядом с ним, Бася умеряет собственную силу до беззвучной нежности, и робкое сердце Мэн Яо трепещет от восторга, осознавая себя — причиной.       — Это Бася потребовала, чтобы я принёс её сюда, — Не Минцзюэ сидит в изножье кровати, и здесь в пору смутиться, но Мэн Яо знает — где сабля, там и он. Причина не в нём. Даже если глава ордена выглядит встревоженным.       Даже если его шершавые пальцы убирают пряди волос, упавшие Мэн Яо на лицо. Минцзюэ хмурится, когда цепляет пальцами влажные ресницы.       — Мэн Яо, ты не говорил, что у тебя болит спина, — говорит он, словно пытаясь скрыть за упрёком — что-то.       — Глава ордена, этот ничтожный… — начинает Мэн Яо. Голос у него сипит, в горле словно осела благовонная пыль, и Мэн Яо заходится кашлем, пока к его губам не подносят чашку с водой. Благодарный, он пьёт, но не может не слышать хмыканья Не Минцзюэ и улыбки в уголке губ.       — Бася… сказала мне, что тебе больно. Что я должен принести сюда её, — он подыскивает слова, и Мэн Яо понимает. Сабля не говорит с ним, она не использует слов. Это похоже на невербальные образы, смутные, но всё же однозначные. Это как долго прожить рядом с животным и научиться воспринимать его по движениям тела. Мэн Яо понимает. И немного завидует.       «Нет, — Бася звенит под его пальцами. — Стая».       И он чувствует себя в безопасности, сейчас — почти обнимая её. И потом — когда он её отпустит.       Не Минцзюэ снова хмурится. Он явно тоже слышит саблю, и, может, ему не нравится то, что она делает. Может быть, у Мэн Яо и на это нет права — но он разрешает себе ненадолго забыть об этом. Потому что сейчас принадлежность означает сопричастность, да ещё страшное, чересчур весомое слово «любовь». Для Бася эти слова, кажется, чересчур сложны, это Мэн Яо приверженец точных формулировок.       Но она зовёт его стаей. Это больше всего, что у него когда-либо было.       — Глава ордена, — слабо зовёт он. Сейчас не время, но ему нужно узнать, — этот Мэн Яо хотел спросить… Возможно ли, чтобы… когда придёт время для духовного оружия, если ему будет позволено… это был меч? Не сабля.       Бася самодовольна. И ей нравится его вопрос. Мэн Яо — её, он не может принадлежать другой сабле. Но меч она может принять, мечи — это совсем другое дело. Она — дикий зверь, ей нравятся те, кто может постоять за себя.       Не Минцзюэ выдыхает резко, услышав его вопрос.       — Да, — говорит он хрипло и до странного медленно. Между бровей появляется и исчезает складка, и — вот оно. Он недоволен собственничеством Бася. Но оно ему нравится. От этого у Мэн Яо захватывает дух.       Мэн Яо хочется ткнуться ему в ладонь головой, как слепому котёнку, просящему о ласке. Но он всё ещё слишком слаб, и простынь, которой он укрыт, кажется непомерно тяжёлой, и Бася рядом с ним отвечает ровным гудящим жаром… Интуитивно, он крепче смыкает пальцы, обвивающие её рукоять, и коротко проводит подушечкой по лезвию.       И Не Минцзюэ вздрагивает в ответ.