Алая

Куда же мне себя деть? Алеть, краснеть или рдеть Огню, давай выбирать, Я открываю тетрадь Они пьют с Йосано как два самых приличных человека из всего агентства. Йосано поднимает стакан пива, жмурится, говорит, что возможно даже во всей Йокогаме. Что им пора бы уйти, основать своё агентство, где ей не прийдется применять свою способность так часто, а Куникиде — орать, там будем рай строгой отчетности и графика без опозданий. Куникида вздыхает. — Они ведь без тебя умрут. Йосано пожимает плечами и отпивает пиво: — И без тебя. Никуда мы не денемся. Куникида с ней конечно соглашается. Они продолжают пить в свете желтого и неонового, у Йосано лампочки отражаются в волосах, раскрашивая её как детский рисунок — ярко и хаотично, Куникида — вечный учитель математики в начальной школе, только в ВДА дети подобрались сплошь одаренные. И ушибленные. Йосано смотрит на него пристально, улыбается краем рта. — Хочешь, — спрашивает, — поучительную историю? Куникида кивает. Йосано откидывается назад, придерживаясь за край столика, коротко оглядывает темный потолок, куда неоновые лампы не достают, снова улыбается. Выходит криво, но Куникида — не знаток человеческих душ, поэтому он просто готовится слушать историю. — Так вот. История. Один мальчик очень любил собирать бомбы, которые почему-то не разорвались, хотя должны были. Он приносил их в пристройку рядом с домом, это было во время войны, поэтому бомб мальчик собрал очень много. И все как одна — целые. Он копался в них, пытаясь понять, почему не сработало? Мальчик не хотел, чтобы бомбы взрывались, поэтому искал способы их обезвреживать ещё на этапе конструкции. Йосано молчит и пьёт пиво. Куникида тоже молчит. Мальчик наверняка устроился потом на завод по производству боеприпасов. Военное время — голодное время, а работа — всегда работа. Мальчик же хорошо разбирал бомбы, значит мог так же быстро их собирать. Но потом он начал портить бомбы. Мальчика посадили за вредительство. Потому что таковы законы. Йосано заказывает им ещё по пиву, смотрит на Куникиду. — А потом одна из бомб в руках мальчика все-таки взорвалась, и его разорвало на такие мелкие кусочки, что даже я не смогла бы его собрать, если бы была там. Притча Куникиде не нравится, потому что не даёт пищи для размышления. История Йосано почти школьный плакат об опасности боеприпасов. Эта четкость нарушает структуру притчи или хотя бы поучительной истории для людей старше семи лет, Куникида хмурится. — Я не взаимодействую с боеприпасами, а если и работаю с ними, то не проявляю такой халатности. И уж точно не ношу их домой. Йосано смеётся так, что барный стул под ней едет куда-то, и она ложится дохихикивать лицом в стойку. Неон и желтые лампы, бумажные абажуры, темное пиво, темные углы бара, Йосано всё фыркает, ясное дело, над Куникидой, ясное дело, он чего-то не понял в её поучительной истории, но ему сейчас так сильно всё равно. Что аж страшно. Куникида не работает с бомбами. Неон и желтые лампы перекрещиваются в его глазах, создавая слепые зоны белого света. — Я больше с тобой пить не буду, — жалуется Куникида, — ты даже похмелье не лечишь. — Человек должен сам нести последствия своих поступков, разве нет? Куникида закатывает глаза, пытаясь, видимо, разглядеть то, что так болит у него в голове. Йосано растворяет алкозельцер в пропорции таблетка на рыло. Они сидят в агентстве и дружно держатся за головы. Рампо качает ногами и громко грызёт конфеты. Дазай не явился. Куникида тяжело вздыхает. — Почему я вчера пил, но на работу пришёл все равно? — спрашивает он пустое пространство у стола Дазая. Потому что ты ответственный, нормальный человек, отвечает подсознание стуком в висках. Азбука морзе после нескольких литров пива. Куникида обещает себе больше не пить, но не записывает это в блокнот — не хочет врать бумаге. Шаги у Йосано легкие — то что нужно в похмельное утро. Она обходит Куникиду по кругу, всматривается, ищет что-то. — Ты чего? — спрашивает он. — Ищу признаки сознания у этого вида жизни. — Оно есть. — Не нахожу. — Почему? — Куникида смотрит в Йосано в ответ, та щурится как от солнца, плывет мелкими пятнами, пуантилизм и традиционная графика, бабочка вспархивает с её головы и делает круг в солнечной пыли. Надо больше спать и меньше пить. Куникида решает, что ему нужно кофе, а агентству — завести кофеварку, чтобы сотрудники не теряли время, ходя в кафе. В спину ему Йосано говорит: — То, что ты умеешь говорить, это ещё не сознание, я врач, я знаю. Думай головой. Куникида думает, не обидеться ли ему? Когда он возвращается с чашкой эспрессо, Дазая всё ещё нет на рабочем месте. Куникида негодует. Работа стоит, планы рушатся, Дазай не является на рабочее место, Куникида решает снова сходить за кофе. Бариста в кофейне не первом этаже принципиально не делает ему три двойных эспрессо за один раз, иногда Куникида думает, что это диверсия против него лично, иногда — что бариста беспокоится о его здоровье. Бариста отвечает, что ему не позволяет этого делать профессиональная гордость и пытается читать лекции на тему сроков жизни эспрессо. Интересно, может ли Йосано воскрешать кофе? Он решает взять напиток и ей. Куникида оказывается стоящим на пешеходном переходе, а не в кофейне, и удивляется этому. То есть он себя конечно контролирует, он знает, как пришёл сюда, но вот зачем? Для себя он решает, что идёт в другую кофейню, где у бариста меньше профессиональной гордости и больше порция эспрессо. Дазай оказывается на мосту. Он методично снимает плащ и ботинки, даже радостно машет подбегающему Куникиде и радостно же получает удар в челюсть, потому что Куникиду тошнит, у него болит голова и глаза от солнца, потому что, черт возьми, Дазай опаздывает на работу. И опаздывает даже не потому, что все-таки умер. — Привет, — говорит ему Дазай, — чудесное утро. Ты тоже прогуливаешь работу? Куникида спокоен как Фудзияма на рассвете. Куникида спокоен как девятый вал. — Дазай, я убью тебя голыми руками, — обещает он. — Задушишь? — взгляд у Дазая мечтательно-нежный. Он так же методично надевает плащ обратно, натягивает обувь, хлопает Куникиду по плечу, мол, пойдём на работу, раз уж мы встретились. — Я не знаю. Пока ещё не придумал. Дазай ему улыбается. Куникида почему то думает о боеприпасах. Дети, если вы нашли фугасный снаряд, не бросайте его в костёр. По крайней мере, Куникида не носит бомбы домой. Он разворачивается и уходит от моста прочь, все-таки за кофе, Дазай догоняет его, цепляется за рукав, мельтешит и называет Куникидушкой, Куникида держит его за полу плаща. Ещё под машину бросится, кретин суицидальный. Приходится взять кофе ещё и Дазаю. Для Йосано они вдвоём выбирают мокко на белом шоколаде. «Звучит секси, » — тянет Дазай, которому взяли фраппе. Куникида если честно даже слов таких не знает. В агентстве Рампо вместо привет возмущается тому, что он им всё, а ему ничего, за что получает от Дазая предложение плюнуть ему в чашку и понятное дело обижается. Йосано отдаёт ему свой кофе и отбирает у Куникиды эспрессо со словами «ты так сдохнешь, я врач, я знаю». Он точно все ещё работает в школе. Первый класс, дети с проблемами в поведении. Куникида все-таки не коррекционный педагог. Ещё и кофе отняли. Вечером они с Йосано снова сидят в баре, но пиво пьёт только она, а Куникида смотрит в чашку, пытаясь угадать будущее по узорам на кофейных крема. Узоры говорят, что пить кофе на ночь плохо для здоровья и отлаженного режима дня. — Поучительная история номер два, — провозглашает Йосано. Куникида тяжело вздыхает. Она вздыхает в ответ и улыбается. — Я не очень хочу слушать твои притчи, — говорит ей Куникида. Он не очень хочет слушать вообще, он думает о боеприпасах и пиротехнике. О том, как сложно в какой-то момент жизни становится отличать грохот праздничного салюта от канонады, о том, что Йосано это знает наверняка, что она вообще многое знает о смерти, куда больше чем он. — Тогда я коротко. Не надо спасать всех. Смерть — не худшее, что может произойти. Куникида дергается, как будто его ткнули поддых. — Я знаю это точно, — говорит Йосано, смотрит на него грустными глазами тыкается головой в плечо и вздыхает, — Я врач. — Моя работа — спасать людей! — кричит на неё Куникида, потому что кричать привычно, а знать, что умирать — не самое страшное — нет. Он не хочет этого знать. Он живет в мире, где смерть — необратима, а значит, её нужно предотвращать, всегда, везде. — Моя тоже. Знаешь, скольких я спасла на войне? А сколько из них хотели умереть? — Это трусость, — тихо отвечает ей он. — Нет, — голос у Йосано крошится как лёд на утренней луже, — не трусость. Это последнее изъявление воли, когда нет уже ничего. Но Куникида всё ещё не носит домой боеприпасы, чтобы посмотреть, почему они не разорвались. Это не хобби. Но спасать Дазая — похоже уже оно. Куникида сидит на кухне и пьёт чай. Луна лезет сквозь жалюзи тонкими пальцами, шарахается по столу, на улице ветрено и облака то закрывают то снова приоткрывают свой занавес. Куникида думает. Он берет телефон и пишет смс Йосано, надеясь, что ночью она ставит телефон на беззвучный режим. «Я все равно не позволю Дазаю сдохнуть.» Ответ прилетает мгновенно. Йосано тоже полуночничает. «Я не сомневалась. просто подумай не только о своих идеалах» Куникиде очень хочется послать её куда подальше. Он думает, можно ли написать в блокноте «целая душа» и отдать получившееся Дазаю? Наверняка нельзя. Прийдется действовать самому. На следующий день он притаскивает Дазая к себе домой, потому что даже если снаряд сдетонирует, Куникида, как бы эгоистично и по-идеалистски это не звучало, по крайней мере будет рядом. Он не хочет быть виноватым в бездействии. — В следующий раз попроси меня убить тебя лично, — говорит он Дазаю полушутя. Тот серьезно кивает. — Обязательно попрошу. Он трогает руки Дазая, пальцы холодные, как будто кровь из порезов утекла и не восстановилась. Дазай наклоняется и целует ладонь Куникиды. Тот вздрагивает. Дазай улыбается как дурак. — А ты точно меня убьешь? Куникида все-таки не выдерживает: — Иди нахуй!