злиться

Четырнадцатое февраля. Для кого-то это восхитительный праздник, для кого-то – обыкновенный день. И хотя в душе наверняка каждый из нас, затаившись, ждет хоть одну валентинку, большинство из них – и не одну-две, это точно – получают самые социальные; самые общительные, у кого есть круг хороших друзей или поклонников, кто привлекателен, кто ярок. В раннем возрасте этот день кажется особенно важным, да? Тогда это кажется способом измерить свою ценность в глазах окружающих. Ну, а Деку не повезло ни с одним из параметров: невзрачный, беспричудный... общительным он бы себя назвал с натяжкой, насчет привлекательности бы расстроенно промолчал. Все, что этому бедняге оставалось делать в школе в такой счастливый день, так это лежать, уткнувшись головой в руки, и бросать взгляды на лидера класса – Каччана. Каччан. Господи, ну а кто еще? Уже в начальной школе он был невероятно крут из-за причуды и лихо набрал себе уже первых поклонников, а сейчас, с течением времени, количество восхищавшихся им людей лишь неуклонно росло. И сегодня он, очевидно, просто нежился во всеобщем внимании: наивные девочки, еще не учуявшие гарь от крутых взрывов и его слегка противный характер несмотря на привлекательную внешность, с искренним восхищением несли открытки, шоколад. Уже к середине школьного дня на парте Каччана собралась внушительная куча из разных шоколадок и самодельных открыток – да куда еще больше-то? А их становилось больше и больше... Такому, как Деку, и надеяться было не на что в этот день. Разве что смириться со своей участью: с течением лет этот праздник быстро утратит свое волшебство и радость и станет обыкновенным днем. Грустно. Но делать ему нечего. Так он и грустил, пока не наступил обеденный перерыв. Он, как обычно, ушел на крышу, планируя поесть там, но его покой быстро нарушили. – Ты же Мидория, да? – послышался тихий женский голос. Деку обернулся. Позади стояла какая-то девочка; она, очевидно, стеснялась подходить к нему ближе и, слегка нервничая, перебирала какую-то вещь, находившуюся в ее руках. – Да. А что? – Можно спросить кое-что? Деку настороженно качнул головой, теперь внимательно за ней наблюдая. Она почему-то покраснела, подошла ближе. В руках мелькнула белая открытка с нарисованными вручную сердечками. Девушка вздохнула, еще сильнее покраснела и быстро проговорила: – Можешь передать это своему однокласснику Бакуго? Я очень хочу отдать её сама, но сильно боюсь, что он меня отвергнет! "А если он отвергнет её, то удар и злобу на себя придется принимать мне," – быстро смекнул он. – Я понял, понял, – он устало вздохнул. – Я передам. Девушка кивнула, быстро передала ему открытку, оглядела его с головы до ног, прибавила: – И только попробуй не передать! и убежала. Деку только смотрел ей вслед. Ну почему именно через него надо открытку передавать? Отдала бы сама, заодно бы убедилась, что её кумир не равен тому, что у нее в голове о нем состроилось... Деку опустил глаза, разглядывая открытку. А Бакуго вообще будет его слушать? У него только от одного его вида, кажется, начиналась агрессия, глаза кровью наливались, спасибо, что пена изо рта ещё не шла. А что будет, если он увидит, как Деку идет к нему с открыткой? Он вздрогнул, представляя, какие потом про него пойдут слухи. И какой фарш из него сделает одноклассник. Ну нет. Надо свое объяснение как-то максимально коротко составить, чтобы Бакуго не успел додумать что-то сам...

***

Бакуго, заслышав позади быстрые шаги, обернулся. Деку. – Передали. Бакуго растерянно оглянулся на уходящего задрота, потом на всунутую в руки открытку. "Передали"... Действительно, чужим именем подписано. Хотя было бы странно, если бы открытка была подписана именем Деку – он себе такую смелость тупость со стороны задрота представить бы не смог. Открывать и читать отданное не хотелось. Кацуки запихнул открытку куда-то под низ кучки подаренного шоколада, снова уходя в мысли. Вообще, в смысле "передали"? Кто-то отдал эту открытку Деку. Кто-то через Деку передал её. Бакуго устало вздохнул. Уже изо всех щелей лезут со своим шоколадом и открытками... Это начинало бесить. Все эти взгляды... Быть самым крутым было тяжеловато.

***

Деку к концу дня был больше расстроен, чем измотан; большое количество внимания, направленное на его одноклассника, ужасало. И очень бесило: в класс теперь постоянно кто-нибудь заходил, не давая Деку просто побыть в тишине. Он уже собирался выходить из школы, буквально оставалось сменить обувь. Правда, открыв дверцу шкафчика, он опешил. Записка. Он осторожно вытащил ее и осмотрел. Выглядела она изрядно помятой, будто кто-то пытался пропихнуть ее в ящик несколько раз, и, видимо, неудачно. Он развернул записку лицевой стороной, читая: "Мидория! С днем Святого Валентина. Ты на самом деле очень замечательный человек и, если честно, нравишься мне. Хочу сказать это тебе в лицо, но боюсь, извини." Он глядел на записку огромными от удивления глазами. Неужели вот это правда ему? На лице появилась легкая улыбка, пока он перечитывал записку раз за разом. Подобное грело сердце. Действительно приятно впервые услышать, что он кому-то нравится. И что какой-то человек – возможно, даже не из его знакомых – считает его замечательным человеком. А потом случился Каччан – усталый, измотанный, злющий; вид Деку, стоящего с улыбкой дебила и какой-то запиской в руках, стал для него, как красный флаг для быка. Прежде чем он даже понял, что вообще делает, он вырвал у Деку из рук записку; раздался оглушительно громкий взрыв, и от записки практически ничего не осталось. Теплые чувства быстро сменились шоком, затем – горькой обидой. – Да что я тебе сделал такого?! Бакуго, нахмурившись, смотрит на Деку, на застывшие в глазах слёзы; он понимает, что, вообще-то, действительно сделал херню, но... срабатывает идиотская самозащита. Он едко усмехается (что ты делаешь?), скалится (стой) и нарочито говорит: – Можно подумать, у такого отброса, как ты, могло быть там что-то важное! – Какого черта?! – Деку тоже повышает голос, затем начинает плакать: – Я весь день тебя не трогал, почему именно сейчас надо было все испортить?! – Испортить? Да ты мне своим существованием жизнь портишь! – Я? Ты сейчас взорвал единственное, что меня за весь грёбаный день могло обрадовать! – Да я весь день держался, чтобы тебе морду не разбить! Деку оступается, не моргая, смотрит на Бакуго (черт), заметно пытается не пуститься в истерику, но на "прощание" кричит ему в лицо: – Ненавижу!

***

– Так ты на крышу обедать ходишь? – Отстань. Прошло уже три дня с того случая, и Деку теперь, похоже, поставил своей задачей игнорировать существование Бакуго, насколько это только возможно. А у Бакуго через стену из собственного самолюбия постепенно просочилась вина; липкая, густая, она не давала привычно злиться или сконцентрироваться на чем-то; та куча подаренного шоколада теперь ассоциировалась с мокрым от слёз лицом Деку. Есть его было тошно, но вместе с этим появилось настойчивое желание заедать стресс. В конце концов, он стал чувствовать себя настолько виноватым, что включилось нормальное мышление и захотелось чисто по-человечески извиниться. И вот сейчас он стоял перед Деку, пытаясь напрячь мозг так, чтоб он генерировал какие-то звуки, из которых сложится извинение. Задача трудная, если ты никогда даже не пробовал это делать. – Я это... извиниться хотел. Деку отложил палочки, корпусом развернулся к Бакуго и неверяще уставился. – Блять, слушай, не надо так таращиться! Можно подумать, я... – Так ты, вроде, извиняться собирался? – Мидория скрестил руки на груди, внимательно глядя на Бакуго. Он растерянно смотрел на одноклассника, пытаясь подобрать слова. Голова, судя по ощущениям, стремительно опустела, и он только нервно ёрзал на месте, стыдясь своего положения. Вот уж чего, наверное, в жизни точно не ожидал, так это того, что подобным образом извиняться придётся. Из всех людей, причем, перед Деку. Он, видимо, устав ждать, вздохнул: – Да и не надо. Знаешь, я думаю, что тебя простил. – Серьёзно? – Бакуго хмурится, глядя на чрезмерно спокойное лицо задрота. – Ну конечно. Наверняка это была чья-то идиотская шутка. На первое апреля же так делали, – он пожал плечами, – тогда мне стоит даже поблагодарить тебя. – А что там вообще было, в записке? – он зачем-то понижает голос, стараясь говорить тише. – А ты свои не читал? Наверняка то же, что и в открытках тебе: что я кому-то нравлюсь, что я хороший, но мне боятся признаться. – Ну, знаешь, – он делает неловкую паузу, пытаясь в голове сгенерировать хоть какое-то удачное продолжение фразы, – думаю, про то, что ты хороший, они не врали. – Ты мне еще три дня назад сказал, что я тебе порчу жизнь тем, что существую. – Слушай, мне правда жаль! Я на эмоциях это всё сказал, и... – Что такого надо было написать в открытках, чтобы они вызвали у тебя такие эмоции? – Деку хихикнул. Родной звук. Это всяко приятнее слышать, чем мрачную речь или ор в лицо. – Повёл себя, как идиот... – пробормотал Бакуго. Деку молча кивнул. – И, это самое... ну... из-зв... – он набрал воздуха, – извини. – Ничего себе... – прошептал Деку. – Но, если серьёзно, я правда думаю, что ты хороший. Вряд ли это была чья-то шутка. – Я беспричудный. А таких меньшинство. – И что, только из-за этого тебя никто любить теперь не может? – Ну, знаешь ли... – Слушай, – Бакуго внимательно посмотрел на него. – Ты правда хороший. Понял? Будешь говорить иначе – взорву на месте. Деку рассмеялся, и от этого стало гораздо легче. – Ты как обычно, Каччан, – он улыбнулся, окончательно успокоившись. – Я понял тебя. – Ну, мир? – Мир, – ещё раз улыбнулся Деку.