Сделка

      — Это определенно была ошибка, — думает Питер — точнее, пытается думать Питер; по крайней мере та его часть, которая все еще была способна на рациональные размышления — даже когда его мысли прерываются собственными стонами удовольствия. Его предупреждали об опасностях попыток путешествий по мультивселенной, но он так отчаянно нуждался в информации, что именно сделал Тони, чтобы отменить последствия Щелчка, как работали его путешествия во времени и что можно сделать, чтобы вернуть его Тони обратно (в идеале, без угрозы разрушения мультивселенной). А кого лучше спросить об этом, если не Тони Старка из другой вселенной, учитывая, что его собственный был недоступен мертв.       Да, его мозг настаивал (пытался настаивать) на том, что все это определенно было ошибкой, даже когда он чувствовал, как его мысли уплывали все дальше и дальше от рациональности. Первые две вселенные оказались пустышками — впустую потраченное время — но эта казалась такой многообещающей. Нью-Йорк был таким же ярким и блестящим, как и в его вселенной, несмотря на то, что он словно был погружен в какой-то холодный свет. И на лица Тони, глядящие на него отовсюду. Умный, сильный, хоть и такой далекий, и надменный Тони Старк, глаза которого сияли завораживающим электрическим синим светом на гигантском экране Таймс-сквер.       Очевидно, Питеру следовало бы остановиться и узнать немного больше об этом мире, прежде чем отправиться прямиком в Башню Старка, но он был в отчаянии. Отчаянно хотел увидеть Тони — неважно, что это был всего лишь какой-то Тони Старк, а не его Тони Старк. Плюс, у него, вообще-то, было что-то вроде расписания: задерживаться в какой-то из вселенных надолго он не мог, потому что росла вероятность застрять в ней навсегда.       Да, он был наивным — и так он за это расплатился. Но все было так просто. Он просто вошел в Башню, и после встречи какой-то незнакомой смутно угрожающей системой ИИ, которая совсем не была похожа на ПЯТНИЦу (еще одно предупреждение, которое он решил проигнорировать) он просто представился Питером Паркером и сообщил, что желает увидеть мистера Старка по делу вселенской важности. Его отвели в переговорную на одном из высших этажей — все было сделано из блестящего металла; ковры цвета серого льда; большие стеклянные окна, ничего мягкого и теплого — и сказали ждать.       И он подождал. Он быстро выяснил, что за ним вероятно следят, но это было… довольно справедливо? В конце концов, он бы тоже наблюдал за кем-то, кто пришел бы к нему с такими словами и невероятной сказочкой. Так что он просто старался не волноваться или не показывать виду. Костюмы Железного Легиона вышагивали по Нью-Йорку, и это его одновременно пугало и удивительно расслабляло. Да, он определенно был вдали от дома, но тут присутствовало постоянное напоминание о том, что Тони рядом, он целый и невредимый в этом мире. Он бы отдал все, чтобы так же было и в его мире…       Но, вообще-то, то, что он собирался отдать какому-то Тони Старку, который был целым и невредимым, было очень далеко от того, что планировал сам, и в тот момент он об этом не догадывался.

***

      — Посмотри-ка на себя, Человек-Паук, — раздался нараспев голос мистера Старка, больно оттягивающего за волосы голову Питера. — Не такой уж ты теперь и сильный, а?       Нет, — мысленно ответил Питер. Определенно не такой. Он не только был прикован к тому, что не назовешь никак кроме как лавочкой для ебли, но эта штука еще и высасывала его суперсилы, так что теперь он был версией себя до того самого укуса паука.       — Должен признать, не так я представлял себе свой день, когда ЛИАМ оповестил меня о твоем прибытии, — особенно сильный толчок, болезненный укус его бедра пряжкой ремня и рука, оттягивающая его сосок — и Питер вздохнул в экстазе, не слушая голос разума, шепчущий ему о том, что он тоже не так себе представлял эту встречу.       — Но также я должен признать, что я не жалуюсь. Твоя компания гораздо приятнее компании Паучка этой вселенной.       Еще один толчок после дразняще долгой паузы и на этот раз металлическая рука того, кто одновременно являлся и не являлся Тони Старком, провела ровную линию по позвоночнику Питера, вызывая у него дрожь по всему его телу.       — П…почему? — выдыхает Питер. — К…как это?       Старк ухмыляется, его хватка волос становится такой сильной, что переносит Питера на новый уровень боли и выбивает из него вымученный стон.       — Все, что он делает, это стонет мне об ответственности и силе и… — ладонь чуть ослабляет схватку и вдруг Питер чувствует еще один сильный толчок, от чего громко стонет от ядерного взаимодействия боли и удовольствия. — И никогда не в веселом смысле.       Толчки ускорились, каждый сильнее и глубже другого, задевая простату Питера с почти карающей интенсивностью. Наручники не делали ситуацию лучше, но Питер был уверен, что продолжал бы лежать и не двигаться даже без них.       Его тело покалывало, вибрировало от ощущений, отчаянно желало двигаться, убежать, уйти от этой ситуации, от этой сделки, которую он заключил, — но в то же время его тело дрожало, и удовольствие, которое приходило волнами, ошеломляло его. Человек позади, похоже, не спешил заканчивать, и какие бы улучшения он ни использовал на себе (или кто-то с ним их совершил?), Должно быть, увеличили его выносливость, а также его силу и… все остальное, что в нем улучшено.       Прикованный к этой лавке, в этой холодной и стерильной переговорной, Питер позволил своему телу обмякнуть в связывающих его ремнях. Он беспомощен, полностью во власти этого незнакомца, который был Тони Старком, но также и не Тони Старком во всех значимых отношениях, у которого знакомое лицо, но, похоже, нет сердца, о котором Питер так долго тосковал, который в настоящее время делает с Питером то, чего он хотел на протяжении всех его подростковых лет. То, что это вдруг сбылось, казалось фантастическим для него. Но также — очень, очень неправильным. Ни тепла, ни привязанности, только гладкое совершенство металла, мрамора, стекла; отстраненных, бесчувственных ледяных голубых глаз. Только телесность.       Питер лежал лицом к стене с окнами, и он позволил своим затуманенным глазам скользнуть по центру Нью-Йорка, залитого холодным весенним солнцем, чтобы отвлечься, мысленно ища дистанцию от удовольствия, поднимающегося в его теле. Да, это то, чего он хотел. Да, это то, на что он согласился. Нет, он никогда, никогда не хотел этого. Это причиняло боль где-то глубоко внутри, где удовольствие никогда не сможет его коснуться. Это так больно. Костюмы Железного легиона все еще патрулируют в воздухе, и его взгляд зацепляется за один из них, выбирая именно этот и следуя его медленному движению над Центральным парком. Что он ищет?       Резкий, болезненный шлепок по ягодицам возвращает его внимание обратно в ужасную комнату.       — А, а, а, — одергивает его холодный голос, — не отвлекаться.       Толчки становятся все сильнее, и Питер стонет, стонет, стонет. Боль и удовольствие… даже эта идеально сконструированная скамейка начинает дребезжать от этой силы. Питер знает, что если бы он не был намного прочнее обычного человека, у него были бы проблемы.       — Ты согласился на это, Паучок, разве нет? Двадцать четыре часа в моем распоряжении взамен на любую нужную тебе информацию о путешествиях во времени, а затем я отправлю тебя туда, откуда ты взялся.       Питер судорожно вбирает воздух и чувствует, как слезы скапливаются в уголках его глаз. Да, он согласился.       Рука возвращается в его волосы и снова резко дергает, поворачивая его голову так, чтобы его взгляд встретился с ледяными голубыми глазами.       — Разве нет? Отвечай мне, когда я задаю тебе вопрос!       — Да, — тихо скулит Питер сквозь прорывающиеся слезы — частично это слезы физической боли, но большей частью это моральная боль от такого ужасного, пугающего, холодного взгляда на таком родном лице, — да.       Еще один рывок, и другая рука оставляет на его ягодице резкий удар.       — Да, что?       — Д… да, сэр? — стонет Питер, надеясь, что угадал.       — Хм… уже лучше.       Хватка в его волосах остается, но металлическая рука успокаивающе гладит его по ноющей ягодице. «Мы не тратили много времени на представления и любезности, Человек-паук, не так ли? Учитывая, что ты сказал, что у тебя такой… — еще одна жалящая пощечина и толчок, который заставляет Питера невольно сжаться, застонать и захныкать, — плотный график.» Не-его-Тони-Старк остается глубоко внутри и использует руку, которая только что нанесла жгучий удар, чтобы осторожно вытереть слезы с лица Питера; холодный металл на щеке Питера такой же твердый, неумолимый и возбуждающий, как и его взгляд. «Так что, думаю, я прощу тебе то, что ты не знаешь, как ко мне обращаться».       Питер использовал момент неподвижности, чтобы отдышаться. Его взгляд все еще был прикован к ледяным голубым глазам человека, удерживающего его, и он хотел бы пошевелиться и… что? Оттолкнуть от себя, убежать, спрятаться, сбежать? Придвинуться ближе, протянуть руку, попытаться как-то вложить немного тепла в этот надменный, презрительный взгляд, обращенный к нему? Но он не может — он ничего не может сделать, кроме как принимать его.       — Спасибо, сэр, — осмеливается сказать он, и это, по крайней мере, немного смягчает презрение, хотя и не добавляет тепла.       Холодный, но веселый смешок: «Приятно видеть, что твоя теплая вселенная не расплавила твой мозг, Человек-паук». Руки поворачивают голову Питера назад и толкают ее вниз, пока его она не вдавливается в кожаную подушку, лежащую на скамейке, его голова теперь повернута так, что он смотрит на гладкую стальную стену. Это не зеркало, но она достаточно отполирована, чтобы он мог хорошо разглядеть их отражение, застывшее в своих движениях, как чертов натюрморт. Он, голый, беспомощный, бессильный, привязанный за лодыжки и колени, запястья и локти; бардак, пот и слезы, и боль, и радость, и сожаление — и за ним этот ой-какой-улучшенный Тони Старк, по-прежнему одетый в костюм-тройку с закатанными рукавами по локоть, лишь только ширинка штанов открыта и вытащен ремень, потому что самое малое, что он должен сделать для Питера. Это и безжалостное прикосновение его рук, как металла, так и плоти.       — А теперь приготовься, Угроза-Паук. Тебе лучше сделать так, чтобы это стоило моего времени, если ты хочешь, чтобы я выполнил свою часть сделки. Это будут долгие двадцать четыре часа, — толчки возобновляются, и Тони-Старк-но-не-его-Тони-Старк кладет руки Питеру на спину, толкает Питера на холодную кожу скамейки, теплая рука из плоти и холодная металлическая рука давят на спину Питера, из-за чего ему становится трудно дышать, и наклоняется, чтобы прошептать ему на ухо низким, угрожающим и, о боже, таким возбуждающим голосом: «Вообще-то, я видел, как ты смотрел на мой Железный Легион. Я думаю, я попрошу их прийти поиграть после того, как я закончу с тобой…       Звук, который издал Питер, был чем-то между вскриком ужаса и удовлетворенным предвкушающим стоном.       Питер задыхается, и стонет, и плачет, и корчится от удовольствия, и в металлически-сером отражении наблюдает за этим отстраненным, холодным и могущественным Тони Старком, ни на йоту не выбившимся из колеи, идеальным, неприкасаемым и недосягаемым, и одновременно все и ничего, чего он когда-либо хотел, разрывает его на части.       Эта вселенная лучшее худшее лучшее худшее…       Острые зубы кусают мочку его уха, и мысли тут же куда-то уплывают.