Профилактика

Костя слегка качает головой в такт музыке, даже не пытаясь уследить за моргающими огнями на сцене. Гул, который так часто его раздражал, сейчас превратился в приятную для уха какофонию, хотя в целом, внезапно начавшийся концерт его не интересовал. Этой ночью он сам себя неплохо развлекал. Текила за барной стойкой — водка — виски — водка — водка и так далее, далее. Единственное, что омрачало этот замечательный вечер, было нестерпимое желание пойти домой. С каждым выпитым шотом Костя тосковал всё сильнее, но из-за чего, он понять не мог. За часы, проведенные здесь, он уже начал забывать, из-за чего оказался в этом баре. Костя криво шлепнул банковской картой по терминалу, затем повторил действие еще раз, слегка сощурившись. Блевать еще не хотелось, но координация совсем потерялась. — Помочь? — учтиво спросил бармен. Как он вообще собирался это делать? — Нет, — сказал Костя, небрежно махнув ему рукой. Уралов неспешно достал телефон, подняв его на уровень своих глаз и медленно пытаясь сфокусироваться на экране разблокировки, которая все никак не хотела признавать его в лицо. Хотя в целом, выглядел Костя неплохо. Да, алкоголь ударяет ему в голову даже быстрее, чем обычной хрупкой девушке, но преимущество (или недостаток) было в том, что понять этого нельзя. Нельзя, пока Костя с привычным ему серьёзным лицом не начнет нести откровенный бред или неожиданно смеяться во весь голос, даже не пытаясь прикрыть лицо руками. Уралову всё ещё снится в кошмарах вечер пятницы, когда он не мог остановиться смеяться над анекдотом Кургана минут двадцать. Или как он снёс полку в Сашиной квартире, пытаясь как можно нагляднее изобразить сцену врывающейся в его дом белой гвардии в 1918-м году. Или как Юра силком оттаскивал его от внезапного порыва купить билеты в путешествие по Атлантическому океану. Или… Нет, этого уже достаточно. Костя даже будучи пьяным понимал, насколько это плохо. Но он из-за чего-то злился, и это «чего-то» было точно связано с Юрой. После разблокировки, высветилось пять пропущенных от него, поэтому он решил не мучать себя ребусами. Собственно, у самого Юры и спросит, что случилось. Он три раза тыкнул на контакт Татищева (попав на него только с третьего) и уставился в экран, наблюдая, как пошёл вызов. Наверняка, это сопровождалось и гудками, но Костя не знал, пошли они или нет, сквозь шум услышать было нельзя. — Где ты, нахуй?! Голос из трубки раздался настолько громко, что было слышно несмотря на шум. — Я в «Фабрике», — прижав телефон к уху, сказал Костя. — Какой, блять, «Фабрике»?! — Юра был, очевидно, недовольный. То ли шумом на заднем плане, то ли тем, что Уралов выдумал самую идиотскую отмазку на свете. — Выйди в место потише, тебя слышно как через пизду, — проорал Юра в тот момент, когда Уралов уже встал из-за барной стойки. Обычно он заботился о том, задел ли он кого плечом ненароком, или нет, но сейчас его стиль ходьбы скорее напоминал танк. Танцующие люди казались просто незначительным препятствием, и Костя, растолкав всех, кому не посчастливилось оказаться на его пути, спустя некоторое время выбрался к двери, над которой было написано огромными светящимися буквами «ВЫХОД». Открыв дверь, в нос ударил свежий запах дождя, заменяя спертый воздух бара. — …виноват ты, правильно? — донеслась лишь концовка Юриной фразы. — Да, — сказал Костя, подойдя к перилам. Он попытался достать сигарету, но от резкого перепада температур всё еще слегка кружилась голова. А за сигаретами еще надо лезть в карман, доставать, пихать в рот… — Пизда, — бросил Татищев. — Ты хоть услышал, что я сказал? — Нет, — на это рифму Юра решил не договаривать. — Какого члена ты поперся в бар? Обиделся? — слегка нервно спросил Татищев. А вот тут, собственно, стоило бы отмотать время на несколько часов назад. Косте не нравились гомофобы. Говоря совсем откровенно, он их терпеть не мог. Юра — удивительное исключение, но каждый прецедент с гомофобскими настроениями заставлял Костю испытывать сильный укол по своей гордости. Уралов старался относиться с пониманием, когда они не встречались, но сейчас он считал высшей степенью идиотизма продолжать в том же духе, что и раньше. «Эй, сейчас это было по-дружески, а не по-гейски» — выдал Юра, когда в очередной раз начал тискать Костю в силу своей тактильности, в ответ получив совершенно логичный ответ от Кости в виде попытки поцеловать. Сказал так недоуменно, словно это было очевидно — какое гейство, они всего лишь встречаются. «А вдруг видно, что засосы мужские? Можно же сказать, что это от какой-нибудь девчонки?» — обеспокоено спрашивал Юра, осматривая свою шею. Костя тогда лишь поджал губы, мрачно посмотрел на него и пообещал подарить шарф. Татищев намека не понял, посмеялся. «Может, мы все-таки по-братски любим друг друга?» — еще одна такая фраза от Юры за завтраком (да хоть за полдником или ужином), и Костя был готов пешком идти до Уфы, привести Даниса, и предложить им потрахаться. Разругались они тогда, когда Юра сморозил очередное: «Я тебе баба, чтобы мне цветы дарить?», и у Кости сдали нервы. Попытка вразумить, подарить все прелести толерантного мышления вышла агрессивной, что-то в стиле: «Сука, попытайся, нахуй, вникнуть, блять, в суть». И Юра, к сожалению, выслушал это всё не с дрожащими коленками и послушно опущенной головой. Нет-нет, это же Юра Татищев, как он мог упустить в споре возможность превратиться в самое невыносимое существо на свете? Косте казалось, что перед ним стоит не человек, который встречается с вполне конкретным парнем уже пару месяцев, а таксист лет сорока, обиженный жизнью и до невозможности тупой. «Ну и катись нахуй», пожалуй, было самым конструктивным аргументом от Юры за ту ночь. Это, хотя бы, нельзя было оспорить. Уралов, который постоянно был недоволен тем, что его боятся, впервые был раздосадован тем, что Юре было похуй, злой Костя или не злой. Брошенные к Юриным ногам цветы, удар по стене и слетевшая картина от хлопка дверью послужили разрешением их конфликта. Проще говоря, разрешения не произошло, Костя просто оставил Юру в своей же собственной квартире одного. — Ну ты и хуесос, — спустя пару секунд молчания протянул Костя, вспомнив, из-за чего он, собственно, и напился. Из-за кого, если точнее. —Это еще кто из нас хуесос, — язвительно отшутился Юра. — Что тебе надо? — спросил Костя, помассировав лоб. — Я извиняться не буду. — Да пожалуйста, — фыркнул Татищев в трубку. — Я просто хочу к тебе приехать. Косте, почему-то, стало очень смешно. Он посмеялся, перевесившись через перила. — Зачем? — Я не хочу с тобой ссориться, братан. — Братан? — Костя. Костя. Катенька, — проговорил Юра в тот момент, когда на заднем фоне загудел мотор машины. — Я спиздил твою машину, извиняй. — Ты не умеешь извиняться, — выдохнул Уралов. Оба знали, что он сейчас не об «извиняй». — Я и не собирался. Сейчас приеду, — сказал Татищев и сбросил. Услышав гудки в телефоне, Костя его покрепче сжал. Пару ласковых о Юре хотелось высказать ему уже сейчас, а не когда он приедет, но ничего, потерпит. Не привыкать. Мыслил Костя мутно, но одно было ясно — с Юрой надо что-то делать. Проблема была в том, что Костина любовь была настолько неоспорима и очевидна, что, как бы не было прискорбно это признавать, Юра мог играть с его чувствами сколько хочет. Костя, конечно, гордый, но еще он преданный однолюб. С тоской начала приходить и навязчивая мысль, что Татищев стесняется их отношений больше всего на свете. Как же жалко, Господи. Уралов опустил голову, ловя взглядом мокрые капли, возникающие на асфальте. Естественно, дождь. Сначала Костя хотел было закатить глаза — судьба решила, что он недостаточно проникнулся драматичностью этого эпизода? — но решил просто всё-таки не полениться, и полезть в карман за извечно находящимися там сигаретами. Существовала полупустая пачка «Парламента» в кармане именно для таких моментов. Спустя пару затяжек, Костя понял, что разучился делать колечки. В детстве, значит, получалось, а теперь нет. Уралову бы радоваться, но он был таким пьяным и таким расстроенным, что почти пустил слезу. Костя не стал себя ругать за это, в конце концов, держался он молодцом. Выхлебал три… нет, четыре? Или все-таки десять? Не суть, он выпил много водки. И он всё еще вполне себе стойко держался на ногах и даже курил (!). Костя сделал еще одну затяжку и залип на дождь. Он навевал приятные воспоминания — когда они с Юрой поцеловались во второй раз, тоже шел дождь. Да какой дождь, тогда был самый настоящий ливень. Выбрались в лес, посмотрели на белок и дятлов, а на обратном пути прогремел гром. Само собой, пришлось остановиться под ближайшей сосной. Предусмотрительный и мудрый Костя достал куртку из рюкзака, в отличие от Юры, идущего в их «мини-поход» как актер из любого гейского порно-фильма — в шортах и футболке. Но Косте, честно говоря, было вообще как-то по боку, замерзнет он сам или нет, его скорее волновал трясущийся от холода Татищев, который уже своим внешним видом создавал душещипательную картину. Любой человек, увидев дрожащего, худого и бледного, как знойный Элвис Пресли в морге, парня, захотел бы как-то помочь. Что уж говорить о Косте? Уралов пытался всеми правдами и неправдами накинуть на Юру свою куртку, но тот упорно отмахивался и отнекивался. Пожалуй, он хотел показать то, насколько он суров, настолько сильно, что спустя несколько минут уговоров припечатал Костю к этой злосчастной сосне и поцеловал. Хотя, кто знает, может, его план заключался в том, чтобы перенаправить Уралова вообще в противоположное русло, потому что следом за поцелуем последовало задирание этих самых шорт и оглаживание холодного тела под футболкой горячими ладонями. Только Костя хотел себя порадовать этими воспоминаниями, как он вспомнил, что Юра прервал всё это резко, жестким движением оттолкнув от себя с бормотанием: «Не стоило». Уралов отвлекся от своих невесёлых мыслей, когда услышал бибиканье со стороны обочины. Он поднял глаза и, конечно же, лицезрел свою собственную машину. Если приглядеться, внутри можно было увидеть злосчастного Юру, который спустя пару секунд выскочил оттуда. Он резво подбежал к ступенькам, но не решился подняться по ним к Косте. Уралов же, выпустив дым изо рта в последний раз, опустил руку и затушил сигарету о перила. А затем, вопросительно вздернул брови вверх, уставившись на Татищева. Тот перекатился с пятки на носок, засунув руки в карманы. — Ну, это, — Юра перевёл взгляд с вывески бара на Костю, — че ты уехал-то сразу? Молчание было недолгим, но напряжным. — Ты вообще нихера не понял? — задал вопрос Костя сквозь зубы, снова начиная закипать. — Да что понимать! — Татищев сделал широкий шаг в сторону Кости, встав на одну ступеньку ближе. — Мне краситься начать или платья носить, чтобы тебя все устраивало? — Сука. Костя отрывистым движением бросил сигарету в мусорку, смотря в Юрины глаза. В голове пошли тысяча мыслительных процессов, но ни один из них не был спокойным или хотя бы вразумительно сформулированным. Просто обессиленная злоба и желание снова залезть в бар. — Вот скажи, тебе нравится со мной трахаться? — наконец выбрал фразу Костя, продолжая сверлить парня взглядом. — Ты можешь потише? — прошипел Татищев. — Трахаться со мной нравится?! — не выдержав, крикнул Костя, вцепившись в железную перекладину, держащую навес, и сделав пару шагов к лестнице. Юра в глазах всё ещё слегка двоился, но вновь вспыхнувшая агрессия словно придала сил — желания спать как не бывало. — Если нравится, так, может, пидорас тут не только я? — Да заткнись ты! Мы можем просто поехать к тебе домой? — Ко мне домой? — Уралов остановится на месте. Юра смотрел одновременно нервно, злобно и виновато, а темные ресницы слегка подрагивали, слипаясь от накрапывающего дождя. — Да, давай. Давай-давай. Костя, в несколько рваных движений, вышел из под козырька и схватил Юру за руку. Перехватив его за предплечье, он потащил к машине, не обращая внимания на поток капель, хлынувших ему на макушку. — Костя, — Татищев уперся ногами в асфальт, затормаживая их движение в пространстве, — Костя, блять, успокойся! — он оттянул Уралова за руку к себе, не давая пройти к машине. — Я спокоен! — Костя обернулся рывком. — Это тебе пора таблетки пропить, чтобы решить, что тебе вообще надо, биполярочник. — Успокойся, — повторил Юра мягче. — Я поведу, тебе сейчас даже близко к рулю нельзя. — Ты мне еще указывать будешь? — раздраженно спросил Костя, но сопротивляться не стал, когда Татищев повел его к противоположной стороне автомобиля. — Буду. Давай проспись, потом и поговорим, — Юра распахнул дверь и усадил Уралова на сиденье, хорошенько надавив ему на плечо. Тот плюхнулся на него с таким недовольным лицом, что казалось, будто Татищев перед ним перекрестился. Юра, впрочем, на это внимания не обратил, захлопнув за ним дверь. Когда они очутились в одном салоне, Костя открыл рот первым. — Ты хотел поговорить. Юра поджал губы, дернув за коробку передач. — Ну? — Костя откинул голову назад, сложив руки на груди. — Я уже не хочу. Тебе обязательно сейчас начинать разговор? — нервно спросил Татищев, утыкаясь взглядом в загоревшиеся кнопки и навигатор. — Да. Это важно, — Уралов сдвинул брови. Очевидно, Юрин запал как-то спал, по приезде к бару. То ли понял, что вести диалог с пьяным он не хочет, то ли, что более вероятно, растерял все аргументы. Костя, на счастье Татищева, сегодня был особенно разговорчивым, поэтому решил взять всё в свои руки. — Почему ты продолжаешь относиться к нашим отношениям как к дружбе? Не заметить, как Татищев сконфузился на слове «отношения», было нельзя. — Потому что отношения для меня это странно, — Юра взлохматил волосы одной рукой, другой поворачивая руль влево. — И сложно. Ты же всегда был моим другом, я не ебу, как с тобой обращаться в контексте... — Парня, — мрачно подсказал Уралов. — Да, его самого. — С Аней ты себя вел совсем по-другому. — Но ты же не Аня, — посмеялся Юра, смотря на огни магазинных вывесок за окном. — Тебе нельзя приносить эти цветочки, конфетки, за ручки держаться, сам знаешь. — Не знаю. — Ты парень, — и Татищев пожал плечами, будто сказал что-то очевидное. «Ты парень» прозвучало как приговор. У Кости после этой фразы словно заглохли все звуки, и он медленно развернул голову к Юре. — Какая разница? — Да нормальные мужики так не делают! — Юра мельком бросил взгляд на Костю, начав жалеть, что не захватил с собой сигареты. — Девушкам надо дарить подарки, ухаживать и запоминать всякие даты, чтобы… — Чтобы показать, что ты ее любишь. Костя не мог понять, как вообще укладывались старообрядческие порядки Юры одновременно с… с Костей. Уралов, конечно, дохрена понимающий, но не настолько, чтобы покорно принять свой статус недоразумения. — Посмотри на меня, — сказал Костя, положив руку на Юрино плечо. — Я не бу… — Посмотри, я сказал! — он встряхнул Татищева, сжав плечо крепче. Юра медленно отвел взгляд от дороги на Костины глаза, в этот момент совершенно не кажущиеся пьяными. — Я тебя люблю. А ты? Татищев нервно дернул уголком губ, но Костя даже не изменился в лице. Юра заторможенно приоткрыл рот. — …Что за вопрос? — Не можешь ответить? — Костя ослабил хватку, но продолжал пронзительно смотреть. Юра не понимал, для чего это было вообще нужно. Конечно, он любит, иначе он бы не стал перебарывать себя, чтобы быть вместе с Костей. Он любил и Костины улыбки, и Костин смех, и Костино молчание, разве это не понятно? Данис не был с Юрой нежен, но это не означало, что он его не любил, и Татищев это прекрасно знал. «Красивую» любовь Данис берег для Оренбурга, она ведь девушка. Юра вообще с трудом называл отношениями то, что между ним и Костей. Предпочтительнее «дружба, но лучше и крепче». Дарить те же самые цветы Уралову казалось глупым, чрезмерно гейским, и вообще, любовь к мужчине надо показывать по-другому. Когда Костя притащил ему букет роз, Юра почувствовал одни из самых противоречивых эмоций. В голове будто замигало и зеленым, и красным одновременно. Признавать, что было приятно, не хотелось, поэтому весь свой спектр эмоций он ужал до злости. Столярный набор в качестве подарка самое то, Татищев был бы рад, и никаких идиотских чувств он бы не испытывал. — Я тебя люблю, — после этой фразы Юра отвел взгляд, разворачиваясь обратно к дороге. Они снова замолчали. В салоне было слышно только шум мотора, звук колес и дождь за окном. Костя надеялся, что Татищев замолчал, потому что он обдумывает сказанное. Сам же Костя, в моменте задумался о том, насколько было бы здорово, если бы Юра забил на свои предрассудки. Татищев будто сам для себя выбрал определенный комфортный образ, который находится на полярно разных точках с гомосексуальностью. Юра в жизни не наденет розовое, потому что «это же для девочек», Юра даже ради шутки не нацепит женскую вещь, ведь это «по-пидорски», Юра не споёт серенаду на полном серьёзе — «это глупо». Он в целом болезненно воспринимал всё, что не было связано с исконно мужскими делами. Очевидно, Татищев был совершенно в себе не уверен, с дикой паранойей следя за реакцией людей на свои «сомнительные» действия. Костя понимал, откуда это шло, но полюбоваться на Татищева без его непринятия себя хотелось — ему бы очень пошли многие вещи, которые тот считал недостаточно маскулинными. Костя вообще мог с уверенностью сказать, что во время секса, вид раскрасневшегося, податливого и ласкового Юры (а самое главное, естественного), было самым прекрасным, что Уралов видел. Собственно, исчерпав свой пьяный лимит по суровости, Костя обдумывал серьезные вещи несколько секунд, а потом безнадежно залип на сосредоточенный профиль Юры. Было видно, что Татищев волновался, судя по крыльям носа, которые часто вздымались. — Знал бы ты, какой ты красивый, — протянул Костя, наклонившись к Татищеву. Тот, видимо, не ожидавший такой смены эмоций, неопредленно зыркнул на Уралова. — Чего? — Мне очень нравятся твои глаза, — Костя улыбнулся, придвигаясь всё ближе. — Они тёмные, но не карие. Я никогда не встречал таких глаз, серые, словно грозовое небо. — Костян, хорош, — Юра отмахнулся от Кости, после чего выругался: — Блять, не по тому маршруту поехал. — У тебя точеный профиль. Тебе говорили, что у тебя замечательный нос? — Уралов растекся по подлокотнику, осматривая Юрино лицо. — Острый и вздернутый, красота, да? — Нам осталось немного ехать, ты можешь помолчать? — Татищев нервно сжал руль, стараясь не смотреть вправо. — У тебя выразительные брови и губы, — Уралов останавливаться не собирался даже близко, игнорируя каждую сказанную Юрой фразу. — А еще, прекрасные руки. Такие только писать красками, знаешь, Юр? Я хотел бы расцеловать их. Костя положил ладонь на острое колено, плавно огладив его круговым движением. Татищев дернулся, издав очередной короткий истеричный смешок. — Слушай, я… — Я хотел, чтобы ты, наконец, раскрепостился, — Костя почти пробормотал последнюю фразу, обдавая горячим дыханием Юрино ухо. — Как такой красивый парень, как ты, может не давать себя трогать? — рука перешла на внутреннюю часть бедра, сжав её. — На что бы ты был способен, если бы не зажимался? — Уралов прикусил мочку уха, продолжая водить ладонью по ноге. — Если бы ты знал, насколько я от тебя без ума… Юра едва держался, чтобы не вылететь из машины на ходу. Лицо, казалось, вспыхнуло так, что на него можно было поставить кастрюлю и вскипятить воду. Он вообще понятия не имел, какие были у молчаливого Уралова мысли в голове — эмпатичным он себя назвать не мог, и уж тем более, человеком, который умеет читать мысли. Насколько он знал, максимум Кости, это сказать, что Юра оделся «прилично, и ему идет этот костюм», но не… но не то, что он сейчас делал. «Так вот, как себя девчонки чувствуют» — возникла мысль где-то на периферии сознания, уловив воспоминания о том, какие комплименты получала Аня еженедельно, если не ежедневно. — Не неси ерунды, — быстро сказал Юра, сводя ноги. — Это не ерунда, — Костя уткнулся носом в его шею, не убирая своей руки с чужих сжатых бедер. — Почему ты не понимаешь, что я хочу тебя любить так, как хочу, и чтобы ты меня любил без оглядки на идиотов вокруг. Роза, ведь, символ любви, почему я не могу подарить её тебе? По-твоему, только девушки могут любоваться красотой цветка и радоваться проявлению внимания от человека, который их любит? — Костя говорил тихо и пьяно, но Юра его слушал внимательнее, чем несколько часов назад, когда тот был трезв как стеклышко. — Я хочу рисовать тебя, потому что ты меня вдохновляешь. Я уже говорил, насколько ты красивый? — Костя коснулся губами шеи, аккуратно поцеловав ее. — Тебе шли длинные волосы. — Костя, — Юра с придыханием попытался отстраниться, — давай ты уж совсем завираться не будешь. — Я никогда тебе не врал, — Уралов так расстроенно посмотрел на Юру, будто тот сказал какое-то страшное оскорбление. — Если бы у тебя были волосы как тогда, — Костя смазано коснулся чужого подбородка, отмечая длину, — я бы их перебирал в пальцах. Твои черные волосы, — рука между Юриных ног проползла чуть выше. — И когда я тебя трахаю, я бы оттягивал за них твою голову назад, чтобы целовать шею. Это было бы так… — Блять! Юра, наконец, припарковавшись у Костиного подъезда, резко выпустил из пальцев руль. Он со шлепком ударил себя ладонями по лицу, прикрывая его, и уперевшись локтями в руль, на кожаной обивке которого остались вмятины от его пальцев. Стояк в штанах показался Татищеву чем-то позорным, и он шумно выдохнул. Костина рука теперь покоилась на колене, словно всё это время она там и находилась. Он улыбнулся, деликатно спросив: — Что такое? — Да пошёл ты, — Юра со стоном потер лицо о ладони, после чего похлопал себя по щекам. — Всё, сейчас поднимемся к тебе, я подрочу, а ты ляжешь спать. И только Татищев потянулся к дверной ручке, как Костя за плечи потянул его к себе. — Мы не закончили, — хрипло сказал Уралов, огладив Юрины предплечья. — Ты ещё не всё понял. — Я все понял, — Юра поджал губы. — Мне ещё надо об этом подумать. — Нет, надо решать на практике, — твердо сказал Костя. Татищев со скептическим выражением лица обернулся к нему. Скепсис передать не получилось, из-за лихорадочно горящих глаз и красного лица. — Мне за цветами сейчас бежать? — Юра дернул губами, пытаясь изобразить улыбку, после чего повел плечом. — У меня хуй уже горит, дай мне заползти в твою ванную и подрочить нормально. — Что тебе мешает сделать это тут? — Костя взял руку Татищева в свою, положив её себе между ног. Юра приглушенно выдохнул, ощутив под пальцами чужой налившийся член сквозь ткань брюк. — Мы бы могли помочь друг другу. — В машине? — Татищев нервозно и коротко хохотнул. — Дрочить? — Лучше. Ты мог бы залезть ко мне на колени, — вкрадчиво сказал Костя, — и поиграть в ковбоя. Юра завис, ища в карих глазах шутку. Дождь за окном к этому времени уже превратился в ливень, и Татищеву хотелось думать, что Костино настроение к этому не причастно. — Я не готов. — А мне кажется, что вполне. — Да что за бред, мы тебе тут все перепачкаем. И вообще, тут тесно, и люди… — Хватит оправдываться, — Костя обхватил его за талию, потянув на себя. — Нечего бояться, Юр, это всего лишь я. И мы оба хотим хорошо потрахаться. — Скакать на хуе в мои планы не входило, — пробормотал Татищев, на что Костя сказал: — Внеплановый секс — самый лучший секс, — после чего, подтянув Юру к себе, коснулся его губ своими. Костины поцелуи нравились Юре намного больше, чем женские. Он не был с ним груб, но жесткость чувствовалась даже так. Извечно нежащийся с ним (в сексе, уж точно) Костя всё равно дарил только пресловутые «мужские» поцелуи, когда послевкусие не отдавало помадой или бальзамом для губ с вишней. Скорее, мятой. После того, как Костя (почти) бросил курить, он подсел на мятные леденцы. Он предлагал и Юре заняться чем-то подобным, но ничего не вышло — Костя всё ещё иногда кашляет после поцелуев от Татищева. Юра ломался недолго, и потому, робко приоткрыл рот навстречу непривычно напористому Костиному языку. Перспектива скорого секса, конечно, замечательна, но не лицом к лицу с Костей и в такой типично-порнушной локации. В постели Юра был не привередлив — ему было достаточно экстрима и без всяких изысков. Прерываться посреди процесса на «покашлять», привносило достаточной изюминки. Татищев не особо задумывался, хотелось ли чего-то принципиально иному Уралову, но, в принципе, догадаться было можно, посмотрев на его очкастого дружка. Юру бросала в дрожь одна мысль о том, что творилось в половой жизни «столичных красавцев». И ладно эти двое, но для Татищева же сейчас было открытием, что Костя, видно, только такого момента как сейчас, и ждал. Костя выученным движением откинул свое кресло назад, не отвлекаясь от поцелуя. Он коснулся пальцами Юриной поясницы, забираясь под свитер руками. От свитера, к слову, пахло Костиным же одеколоном — Юра и раньше не любил возить в Екатеринбург свои вещи, а теперь и вовсе забил. Его руки всё еще не добрались до этого свитера, только лишь потому, что Уралов приобрел его несколько дней назад. Много предметов из Костиного гардероба теперь приобрели легкий флер курева, но Костя мог это простить, так как в целом, пахли они приятно. Юрой. — По-моему, проще было обойтись отсосом, — с одышкой сказал Татищев, целуя Костю где-то под челюстью. — То есть, на это ты готов? — Я не про себя. — Охуенно ты устроился, — Уралов поводил руками вдоль Юриного позвоночника, пересчитывая косточки. — Я тебе следующие три месяца сосать больше не буду. — Э, — Татищев резко вскинул голову, возмущенно посмотрев на Костю, — почему? Нет, так нельзя! — Ну, я могу еще подумать над своим решением, — Уралов наигранно вдумчиво посмотрел наверх, — если ты покажешь мне, как надо. Юра, блять, как знал. Кто его за язык тянул? Он прикусил нижнюю губу, уже не выделяя себе времени на охуевание от этой ночи — сразу приступил к взвешиванию «за» и «против». «Да насрать, он всё равно забудет» — проскользнуло в голове, и только он открыл рот, как Костя сказал: — Ты знаешь, я после пьянок ничего не забываю, — и снова эта дурацкая улыбочка, которая у Юры уже начала вызывать подергивание глаза. Ладно, в конце концов, стоит признать, Юра в этот вечер действительно наговорил лишнего. Про «избавь меня от гомосятины», «вали нахуй» и прочее, прочее, Татищев даже вспоминать не хотел. Было стыдновато и обидно. Обидно, что обидно не за себя, а за Костю. Татищев никогда не был эгоистом, но сейчас почувствовал себя таковым. Мысли, на удивление, стали более менее укладываться по полкам, несмотря на то, что их закинули в кучу и как попало перемешали в голове. Даже не получалось злиться на то, что Костя пьяный, ведь, скорее всего, если бы Уралов не выпил, он бы вообще перестал разговаривать с Юрой, раздраматизировался, загнался и никакой драйв-ночи с откровениями не было. Поэтому, Татищеву казалось, что им управляло что-то высшее, что-то чистое и светлое, когда он потянулся к Костиной ширинке брюк. «С дебютом, хуесос» — делать нечего, когда-нибудь все равно бы пришлось, а вину заглаживают, насколько Юра знал, обычно так. Татищев отметил, что Костя ему помогать даже и не собирался, расслабленно откинувшись на спинку и с интересом смотря на неловкие движения. Ширинку расстегивать пришлось самому, выбирать угол наклона головы тоже. Хорошо, хоть, волосы завязывать было не нужно. И вот, встретившись с членом Уралова, как говорится, лицом к лицу, Юра почувствовал себя идиотом. Идиотом в полной жопе, а иначе, он не понимал, как вообще он «это» сможет засунуть себе в рот. «Ну ты же смотрел порнуху» — подсказало сознание. Юра с неохотой отметил для себя, что он дошел до того, что героем, с которым он может себя ассоциировать в порно, стал не тот брутальный мужик с волосатой грудью, а женщина с тремя членами во рту. Тяжелая ладонь сверху мягко провела по его макушке. — Все в порядке, — всё-таки, Костя оставался Костей. Замечательно. Юра выдохнул, после чего собрал всю свою концентрацию — по сосредоточенности и вовлечении в дело, почти то же самое, что проектировать танки, не меньше. Он аккуратно сжал пенис в руке и наклонился к головке, вспоминая все ролики, на которые он ставил лайк, и весь свой многовековой опыт с перепадающими минетами от рандомных девушек. «Даже статей не почитал» — с досадой подумал Татищев, после чего, облизнувшись, медленно опустился ртом на член. Реакция не заставила себя долго ждать, и Юра почувствовал, как пальцы на затылке сжались. Юра плавно скользнул по стволу вверх, после чего сразу несколько раз повторил движение, уже высунув язык. Дело было нехитрым, если следовать инструкции и включить мозги («ТОЛЬКО БЕЗ ЗУБОВ» — орало главное правило подсознание, которое орало даже тогда, когда сосали ему). С предельной серьезностью Татищев начал себе помогать рукой, не останавливаясь от самого минета, и стараясь делать каждый новый толчок в свой рот более глубоким. Подход к любой работе у Юры всегда был профессиональным — этим он гордился. Единственное, что его отвлекало, это собственные до ужаса пошлые хлюпы при насаживании на член, с которыми он поделать ничего не мог. Костя издал какой-то неслыханный ранее Юрой стон с шумным придыханием. «Ты альтруист, Юра» — напомнил Татищев себе, когда его собственный член болезненно отзывался на каждое движение, а на подрочить отвлекаться было нельзя. Нужно исполнять работу по совести, в конце концов. — О, Господи, — прошипел Уралов, непроизвольно толкаясь бедрами навстречу горячему и влажному рту, сжимая в одной руке Юрины волосы, а в другой подлокотник. «Что-то новое» — сначала подумалось Юре, но после резкого толчка он зажмурился, с большим усилием подавляя кашель и выступившие слезы. Он почувствовал, как по подбородку крупными струйками потекла смазка и слюна. Юра отстранился, глубоко вдохнув воздух, но, взяв свою мужественность в кулак, снова вобрал головку, посасывая её, и посмотрев на откинувшегося на кресле Костю. Сейчас Уралов был готов простить Юре что угодно. Скажи он в этот вечер, что Костя худший человек во всей Галактике, у Кости это вылетело бы из головы за секунду, даже после одного лишь робкого касания губ к пенису. Но тут картина была поживописнее и удивительнее — скажи Косте хотя бы полгода назад, что Юра будет смотреть на него из-под полуопущенных ресниц с его членом за щекой, Костя бы хорошенько ударил шутника. Уралов как в трансе снова надавил на взлохмаченную Юрину макушку, заставив его опуститься на член ниже. И неверящим взглядом смотрел, как тот действительно заглатывает глубже, сжав пальцами ствол и поведя головой. — Сейчас… — Костя ласково огладил Юрину щеку, после чего принялся зачесывать короткие пряди со лба назад, — ты еще красивее чем обычно. Умница, — под конец уже прошептал он, запрокинув голову назад. Юра был убежден, что Костя окончил с красным дипломом какой-то ВУЗ по «использованию фраз в сексе таким тоном, который звучит горячо даже на русском», но не сказал ему об этом. Всё это время себя не выдавал, позволяя себе просто иногда стонать. Святоша. По прохождении нескольких минут ситуация накалила воздух настолько, что стекла в машине запотели. Уралов, выкинув все заботы из головы, вошел в раж и трахал Юру в рот, крепко сжав волосы в кулаке. Татищев скрестил ноги, непроизвольно издав тихий звук — это мог быть стон, если бы не член в его глотке. Юра с усилием оторвался от Костиного члена лишь тогда, когда дыхание до невозможности сперло от того, что он кончил, даже не касаясь себя. Могло быть, конечно, стыдновато, но Татищев быстро ассимилировался — стыд для него за это время отмер. Сделав глубокий вдох, он решил уведомить Костю о завершении. Но Юра не тиран, не оставлять же на пол пути, нужно всё доводить до конца. Поэтому, он сделал пару размашистых движений рукой, и, видимо, особенно удачно, потому что они выбили из Кости хриплый и протяжный стон. Казалось бы, молодец, Юра. И, да. Юра, может, молодец, но в эту же секунду, фактически рефлекторно, он зажмурился, почувствовав выплеснувшуся жидкость на своё лицо. — Блять, — сипло вырвалось у Кости. — Бля, Юра… Уралов, оперевшись о подлокотник дрожащей рукой, второй потянулся к бардачку. Вот так и организовывай первый минет, будучи пьяным, никакого контроля. Юра, осознавая, что, собственно, произошло, медленно коснулся своего лица. Сперма была теплой, склизкой и обильной (постарался на славу!), и Татищев мог почувствовать, как капли стекают с щек на губы. Ему бы, как порядочному мужику, которому накончали на лицо, чувствовать себя униженным. Но первая мысль, которая пришла в голову, была: «а я ни разу никому на лицо не камшотнул». Юре показалось забавным, что впервые он такой экспириенс ощутил по другую сторону баррикад. — Прости, — пробормотал Костя, выискивая салфетки, будучи все еще красным и тяжело дышащим. Он небрежно выдернул несколько влажных салфеток, повернувшись к Юре. Тот уже и сам неплохо справлялся, утирая запястьями белесую жидкость с глаз. Но Уралов всё равно принялся с усердием чистить его лицо, настойчиво отгоняя от себя мысль сфотографировать то, что он сейчас видит. — Я, кстати, кончил, — наконец, сказал Татищев запланированную фразу. Костя, водя по щеке салфеткой, вопросительно посмотрел на него. Юра в ответ улыбнулся, проведя по губе языком и слизнув остатки.