Иной породы

«Кажется, я уже не помнил момента, когда небо над моею головой было чистым, и над серыми облаками с пронзительным воем не пролетал военный самолет, движущийся на восток. Меня отправили воевать за Советы еще в 41, как добровольца, после того, как крайне унизительно сдали Францию. Я был далеко не один, со мной были и другие ребята. Надеюсь, им удалось выжить. На фронте я пробыл до февраля 44, до того момента, пока меня не взяли в плен, прострелив ногу... Я не прощу им смерть своего дедушки, ни за что. Они твари и ублюдки, что не заслуживают жизни и понимания, я бы лично уничтожил каждого, кто хоть как-то причастен к его смерти. На войне туча тварей и вонючих крыс, что лишь рады зверствовать и получать оргазм от того, как с кровью вырывают ногти или зубы, отрубают пальцы или творят дичь похуже. Зачастую, там почти каждый стремится защитить свою шкурку, сдав товарища или самостоятельно сдавшись в плен, правда, они настолько узколобы, что действительно считают, что это прокатит, и им, вручив награду, пожмут руку и сердечно поблагодарят. Но, к сожалению, те забывают, что перед ними враг, и в следующую же минуту им прилетит в лоб свинец. Я таких предателей не понимаю и ненавижу, даже сейчас они противны мне больше нацистов: эти такие же плешивые шакалы, но хотя бы не предают товарища. Возникни ситуация, и попади те в плен, то готовы застрелиться сами, дабы не терпеть унижения, да и более, я знаю, что не застрелись они сами, за них это сделает их же начальство. С этим я столкнулся лично. Некогда нам удалось захватить пару гитлеровских солдат, они пытались оказывать сопротивление, но безуспешно: у одного была глубокая рана на животе, и я по его эмоциям и взгляду понимал, что при всяком движении он испытывает адскую боль. Жаль, что я не лишен чувства сострадания. Но тот измученный взгляд я не забуду никогда. У второго была переломана рука, ему из наших никто не собирался оказывать помощь. Он был куда активнее, чем его соратник. Они оба были моего возраста: не более двадцати трех лет. Я не понимал их решительного рвения покончить со своими жизнями самостоятельно, но почему-то, доверившись, дал тому, что был с подбитым боком, свой пистолет. Я внутренне чувствовал, что он не вздумает стрелять в наших. Его рана за ночь кровоточить не прекратила, что означало, что он обречен на скорую погибель, это, всего лишь, дело времени. Второй, глядя на товарища, негодовал. Тачихара – мой друг, царство ему небесное, дал свое оружие немцу с переломанной рукой. Когда мы вели допрос, ни один из двух не проронил и слова. Мы потеряли надежду на то, что сумеем добиться от тех хоть какой-то информации. Мы даже не знали, как они набрели на наше укрытие в этом глухом лесу. От главнокомандующего не поступало разрешения убивать их, следовало ждать, пока за ними приедут наши и заберут. Я без понятия, зачем они им, но приказа ослушаться не желал и не собирался. Не знаю, что мною и Мичизу движило, но мы без любых лишних слов доверили им оружие. Держа пистолеты напротив лба друг друга, они что-то говорили на немецком, смеясь. Я не понимал, о чем те вели речь, но, видно, прощались. — Meine tochter Eva, ich werde sie kennenlernen, ich liebe sie. Hitler wird sie retten. Ehre dem Reich, — с улыбкой произносит фашист с подбитым боком. — Er wird sich erinnern. Ehre dem Reich,— произносит другой ответно, так же устало улыбаясь. Мне на мгновение показалось, что в их глазах пронеслось облегчение и доля радости... Далее следует, насколько я понял, обратный отсчет. Выстрел запала раздался ровно в 11:46. Я думаю, так всем было лучше. Не страдали они, не ломали голову мы, что дальше делать после очередного письма, в котором было заявлено начальством об отсрочке приезда до воскресенья. В те моменты я вспоминал все известные мне проклятия, так как, помимо пленных, меня беспокоили и беспокоят по сей день невыносимые головные боли. Порой хочется пустить пулю в висок, дабы скинуть с плеч этот тяжкий груз и покончить с жизнью, что в последнее время несла за собой лишь одни страдания и боль. На войне встречались мне многие, и слышал я о разных. Бывали чрезмерно жестокие, готовые голыми руками вырывать сердца и перегрызать глотки; кто-то ради "великой цели" готов был перепачкать руки по плечо в крови; другие шли на фронт ради благополучия семьи и детей, веря в то, что сумеют освободить свой народ от захватчиков; некоторые боялись расстрела, а были и те, которым было вовсе плевать на все происходящее, они лишь с равнодушием выполняли приказы начальства или отдавали свои нижестоящим. С последним типом удалось мне иметь дело лично. Это другие люди, они не похожи на тех страшных фашистов, о которых говорят мои друзья и начальство, они еще хуже. Они – люди иной породы...»

***

Чуя не знал, в который раз он сидит на этом диване, он сбился со счету того, сколько раз наблюдал это ночное небо в окно, он прекратил считать моменты, как замечал на грузном дубовом столе потрепанный словарь французского вместе с другими документами и многочисленными листами бумаг. Кабинет выглядел крайне неопрятно: бардак на столе, грязная кружка, бутылка из-под виски под столом, книги на полках лежат в беспорядке и кривыми стопками. Главное, что стену украшал флаг нацистской свастики, а над ним висел портрет их фюрера. Подле их вождя висел сам портрет знакомого Чуи и еще какого-то мужчины, имя которого Накахаре неизвестно. В который раз он проходится взглядом по этому легкому хаосу, и где-то внутри прокрадывается чувство некого уюта. Кажется, будто здесь действительно работает живой человек, а не машина для убийств. За Чуей пристально наблюдает немецкий солдат. Они оба ожидают прихода одного человека: Дазая Осаму. Накахара еще в первый день узнал о том, что он тут руководитель, и, по идее, ему подчиняются все военные этого захолустья. Правда, с кем тут воевать – неизвестно. Русские солдаты тут не появлялись, а союзникам, еще слишком далеко. Да, Чуя был уверен в победе. Осаму никогда не приходил вовремя, а звать Чую на допросы любил. Вернее, это было допросами лишь формально. На самом деле, Дазай любил развлекать себя разговорами, но подходящего слушателя не нашлось. Многие, либо слово вставить боялись, либо же Осаму просто тем не доверял. Накахара не понимал, почему его до сих пор не пристрелили, но видимо, причиной стало слово Дазая. Со звонким смехом в кабинет заходит Осаму, тем самым снимает повисшую в комнате напряженность. Все еще с улыбкой, что-то проговаривает тому немцу, что охранял Чую, после чего тот, отдав честь, уходит. — Наконец-то я освободился, и появилось время. Дел невпроворот, прости, что опоздал,— хмыкает Дазай на ломанном французском и, расслабившись, шагает к своему столу. — Дела, это бухать с друзьями?— вскинув бровью хмыкает Чуя и расслаблено откидывается на спинку дивана, сложив руки на груди. — Почти,— отвечает Дазай и принимается рыться по ящикам стола. Так Осаму отвечал всегда и оправдывался одной фразой. Чуя привык к этому, хотя сначала это даже раздражало, пока Накахара не свыкся. Поведение Дазая предугадать сложно, но говорил он Накахаре всегда одно и то же, что со временем, Чуя начал даже верить, что этот лодырь работает. Вскоре, на столе со звоном металла, оказываются два стакана. Чуя любил этот чай, он был необычный: в меру сладок, а вкус имел приятные нотки лаванды. Он успокаивал и снимал головную боль. Дазай совсем не был похож на тех немцев, что встречал Чуя. Осаму не казался ему добрым, но почему-то, забота и иное отношение, позволили взглянуть Накахаре на немцев под иным углом. Дазай рассказывал Чуе о том, что и он и многие здесь не по своей воле. Тех, кто был против войны – расстреливали, а если ты сын какого-нибудь фельдмаршала и имел такое же мнение, то убивалась вся семья. Его посадили на место главнокомандующего мелким отрядом именно потому, что этого захотел отец. Накахара не знал, действительно ли это правда, но почему-то верил, как бы странно это не было и не звучало. — Рейх вновь отступает,— хмыкает Дазай, чем и выводит Накахару из раздумий,— думаю, скоро не будет и смысла передавать тебя начальству. — Почему-то не вижу, что бы ты был расстроен,— отвечает Чуя, держа в ладонях горячую кружку и глядя на Осаму, который, действительно, был вполне расслаблен и спокоен, даже не глядя на то, что его армия терпит поражения. Для Чуи такая реакция была чем-то диким. — Я прекратил расстраиваться еще после битвы за Москву и резкого отступления,— размешивает сахар, стуча серебряной ложкой о стеклянные стенки кружки,— да и то, я понял, что Германия вряд ли одержит победу после того, как вступила Англия. Поражение всего лишь дело времени,— произносит на ломанном французском и садится на диван рядом с Чуей. Чуя лишь цыкает и закатывает глаза. — Да и то, политика фюрера, еще с самого начала была проигрышной,— глядя на грузный портрет Гитлера на стене произносит Дазай, в то время пока Накахара, повернув голову, с повышенным интересом вглядывается в профиль Осаму. — Он сам по себе был ублюдком, и его политика такой же,— ощутимо тише произносит Чуя и также переводит взгляд на портрет того, кого он ненавидел всем нутром. Этот человек захватил его страну, уничтожил дом, убил родных и близких, разрушил все, что когда-то было его домом и называлось Родиной. Чуя с болью в груди вспоминал рыдающую мать, что не хотела отпускать сына на фронт и терять единственного ребенка, но Накахара считал должным защитить не только себя и семью, но и Родину, которая сдалась немцам спустя месяц. Все равно в чьем составе он будет воевать, главное – победа. С этой мыслью он шел на эту войну, с этой мыслью, глядя в печальные глаза, прощался с матерью и обещал непременно вернуться, с этой мыслью в подсознании он следовал бок о бок все четыре года войны, эта вера в победу ежедневно встречала восход и падение тусклого солнца, приветствовало холодную луну, затянутую облаками и звезды, что неизменно ярко сияли на темном полотне неба. Чуя знал и верил, что когда-то война окончится, и над головой вновь будет чистое небо и теплое солнце, что когда-то рейхстаг и Берлин падет. Он верил, и эта вера придавала уверенности в победе и продолжала его вести вперед. Чуя сбился со счету, сколько его товарищей пропало, сколько было убито немцами на его глазах, а сколько предало, сдав отряд. Накахара глотал тяжкий ком в горле, с болью переступал через это и двигался дальше. Чуя понимал, что если он отдастся этим мыслям, то они загубят его душу, вырвут сердце или лишат рассудка. Он не вспоминал тех, кто умер, но знал, что они погибли за победу, страшно было представлять, что на месте товарища мог оказаться он сам. Но, однажды, Чуе правда захотелось этого. Чуя не готов был видеть побледневшее лицо Мичизу. Чуя никогда не представлял, что его близкий друг умрет на его же руках. Чуя боялся тех слов. В подсознании намертво отпечаталось: «Мы еще увидимся». Измученная улыбка на устах. Прощальный взгляд, словно твой домашний пес провожает тебя на работу, последние объятия и слезы, что рвали грудь и душили тихими всхлипами. Что он тогда только не говорил: извинялся, причитал о том, что еще можно все исправить, что сейчас позовет врача, что непременно они накажут того, кто это сотворил, а еще, что это сам Чуя должен был умереть. Горячие слезы стекали по щекам, а Накахара осознавал, что попросту бессилен, и он не в состоянии бороться со смертью. Накахара проклинал себя за неосмотрительность, а Тачихару за то, что полез. Чуя готов был собственноручно застрелиться, но его остановили. Незнакомые Чуе люди, вроде русские, но тот до последнего надеялся, что он так же уйдет за Тачихарой.

***

Попал Чуя в плен странно и по глупости. Не по своей, но тот придурок, что придумал пересекать голое поле, дабы добыть воды, предварительно не проверив местность на присутствие врага, заверив, что там всегда чисто, сейчас мертв. Пристрелили его за красноречие, чему Чуя даже не был удивлен, так как своим вечно открытым ртом он выбесить мог кого угодно, даже того, вроде бы спокойного немца. Чуя знал как к французам относятся в плену и понимал, что с ним церемонится никто не станет, так как воюет он сейчас не за государственные интересы Франции и соответственно, если он умрет, это даже не будет зафиксировано. Нога неприятно ноет, из-за чего хочется выть волком, кусая до крови губы. Вновь болью отзывается голова и Чуя жалеет, что ему попали в ногу, а не в затылок. Едут они уже который час, и Накахаре кажется, что он вот-вот загнется не только от боли, но и от многочисленных вопросов, куда же его везут и что собираются делать. Молится трижды проклятому за собачью жизнь богу, дабы его не привезли в концлагерь, и он действительно не кончил свои последние деньки в пытках и от голода, словно дворовая псина. Клянется, что прикончит себя при таком исходе. Машину шатает из одной стороны в другую, и парня явно укачивает из-за чего к горлу поступает тошнота. На все его бедные вопросы лишь отвечают молчанием. Из последующей немецкой речи он понял лишь то, что везут его к капитану их отряда. Под конец дороги ему все-таки удаётся погрузиться в крепкий сон, из которого его вывели резким пинком по больной ноге, из-за чего, почувствовав резкую боль, Накахара взвыл. Немец что-то грубо рявкает, а Чуя находит за собой навязчивое желание въебать этому смельчаку по роже. Молча поднявшись на подрагивающие ноги, Накахара хромает вслед за чужим солдатом. Те что-то беспрерывно бухтят, но стоит Чуе лишь сунуть нос из кузова машины и увидеть свет, как его грубо ударяют ружьем по спине, которая тот час же отзывается болью. Прошипев невнятный мат, Накахара останавливается. — Иди за мной,— на корявом французском, приказывает солдат из-за чего Чуе хочется блевать, не только из-за акцента, но и доли полученного унижения. Вскоре его заводят, а после грубо пихают в какую-то камеру, из-за чего ноги сами собой заплетаются, а Накахара падает и чуть ли не разбивает в кровь нос, успев выставить затекшие руки. Воняет сыростью и затхлостью, а по паутине на углах комнаты Чуя делает вывод, что здесь не убирали несколько лет, а людей не содержали еще дольше. Кирпичи где-то пожелтели, а на углах пропитаны влагой и сыростью. Здесь довольно холодно, а свет поступает лишь из мелкого окошка на двери и отверстия на стене. Отвратительнейшее место, но Чуя рад, что не лагерь. Хотя, он и не исключает, что это лишь временно и скоро его потащат дальше. Ногу он с трудом ощущает и двигает, руки стесаны в кровь, еле подползает к холодной стене и, откинувшись торсом на холодную каменную стену, закрывает глаза и выдыхает с болезненным стоном из-за резкой боли в конечностях и теле. Ожидать дальше можно чего угодно, но а Чуя надеется на лучший исход: что его тут же и сегодня убьют, ибо живым из плена выйти сам не сможет. К удивлению, долго он наедине с собой не остаётся. Чуя отчетливо слышит за дверью переговоры и чей-то звонкий смех. Звяканье железного замка, а после звук того, как, шоркнув по каменному полу, со скрипом открылась грузная железная дверь. Отчетливые шаги нескольких человек. Чуя остаётся в одном положении, не поворачивая головы и не открывая глаз. Зайдя, немец продолжает разговаривать со своими, судя по приказам, подчиненными, а после подходит к самому Чуе, замечая, что тот не реагирует, произносит: — Ist es Französisch? С легким недоумением оглядывает Чую, а после переводит на активно тарахтящих "ja, du hast recht", коллег. — Хе-ей, может посмотришь на меня,— слегка картавя произносит немец, а после легонько пинает Накахару по больной ноге. Вздрогнув, Чуя поднимает взгляд на темноволосого, довольно молодого офицера, стоящего и глазеющего на Накахару своими темными глазищами. — Так-то лучше,— хмыкает тот,— понимаешь меня? Скажи, откуда ты? Будешь отвечать на вопросы честно, немецкий народ отблагодарит тебя! Чуя, слегка поморщившись, делает глубокий вдох и отворачивает от того голову. Разговаривать Накахара с этими шакалами не собирался, а уж тем более опускаться до уровня предателя и выдавать им информацию о себе и знакомых. — Ist das wirklich französisch?— недопонимая реакцию юноши, тот вновь обращается к солдатам,— Versteht er, was ich ihm sage? Те вновь, словно гудящий рой пчел, принимаются что-то говорить, а один из трех, подходит и что-то суёт офицеру, Накахара пытается наблюдать за ними и понимает, что это его военное удостоверение, что он получил после службы в армии на родине. — Danke, ihr könnt frei sein,— отвечает тот, после чего подчиненный отдает честь и отходит. Чуя сглатывает тяжкий ком и вновь поджимает губы в ожидании дальнейших действий. — Чуя, поверь, я не хочу тебе зла, я задам вопросы, а ты ответь, и мы тебя отпустим,— вновь натягивает притворную ухмылку, но Накахара лишь пуще хмурит брови. Он понимал, что это лишь лживое обещание, которое ничем хорошим не обернется. — Жаль, нигде не зарегистрирован,— бубнит тот и вновь возвращает внимание на Накахару, — твое молчание не делает хорошо,— трогает носком ботинка больную ногу Чуи, заставляя того недовольно шипеть, а после нехотя поворачивать лицо встречно,— мы будем говорить...? — Не будем,— огрызается Чуя, недовольно глядя в глаза визави. У подбородка Чуи тот час же оказывается холодное дуло пистолета, в упор приткнутое к коже, но Накахара всем видом и неизменным грозным взглядом отражает непоколебимость и равнодушие к создавшейся ситуации, хотя где-то под ложечкой так и бил ключ сомнения, кричащий о необходимости прекратить дерзость. — Ты, кажется, плохо понимаешь,— ухмыляется собеседник Чуи,— я таких как ты перестрелял десятки, а к французам мы имеем право относиться, как нам угодно, вас все равно не учитывают. Поэтому убить тебя не станет даже преступлением. — Ну так убей,— с холодом и равнодушием цедит Чуя,— и прекрати говорить на французском, звучит крайне убого. Сразу после своих слов, Чуя замечает за собой навязчивое желание плюнуть этому ублюдку в лицо. Но, к удивлению, тот выпрямляется, продолжая вызывающе ухмыляться, что раздражает Чую еще больше. — Смело,— хмыкает со смешком немец, а Накахара не понимает причины такой радости,— ты мне нравишься. Такого заявления Чуя не ожидал, поэтому его реакцией стало искреннее удивление и недопонимание происходящего. Он уже успел поверить, что наступит конец его жизни, стоит ему только раздразнить этого нациста. Но тот не был раздражен и капли. Что-то бормоча на немецком, тот покидает камеру, оставляя Накахару в смешанных мыслях и чувствах. Он не понял данного поведения и реакции, и в голове сразу возникла мысль, что тот под опиумом или просто слабоумен. Чую раздражают мысли и вопросы, ноющее тело и затхлый запах. Ему хочется, чтобы поскорее произошло хоть что-то, плевать что, лишь бы избавиться от давления на разум грузных стен и от боли, из-за которой он вот-вот сойдет с ума. Этот офицер в глазах Чуи выглядел похуже сатаны: глумящийся, видно жестокий, а еще сеющий семя надежды и вселяющий в человека веру, что тебя не прикончат. — Ублюдок!— срывая голос, кричит Чуя в пустоту. Слезы и истерика настигают сами собой. Он не знает радоваться сохраненной жизни или рыдать от безысходности и многочисленных вопросов, что напрочь заполнили больную голову и разум. Тихо всхлипывая, прижимает холодные руки к лицу, попутно пытаясь согнуть жутко ноющие ноги. Нервы сдавали, и становилось дурно. Выдыхая с шумом, откидывает голову, тот час же ударяясь той о стену. Постепенно приходит в себя и успокаивается, попутно ощущая жуткую сухость во рту и жажду.

***

Глухой скрип двери, из-за которого Накахара просыпается, нехотя разлипает налитые свинцом веки и приподнимает голову, дабы узнать кто же пришел. По причине отсутствия солнечного света, Чуя понимает, что сейчас скорее всего ночь. К удивлению, на входе стоит какой-то мужчина средних лет и темноволосая женщина, а рядом с ними два других немца. Накахара честно не представлял, кто это и что им необходимо, но продолжал молча наблюдать за пришедшими. — Врач, это врач,— лепечет какой-то молодой белобрысый паренек, в ответ на что Чуя закатывает глаза и мысленно проклинает того, кто учил немцев французскому. Но далее следует вопрос: какого черта здесь делает врач? Уже взбодрившись, с более выявленным интересом смотрит за действиями тех людей. Тот белобрысый хотел сказать Чуе что-то еще, но того благополучно заткнули, перебив, и уже рядом с Чуей стоял темноволосый юноша, на вид одного возраста с предыдущим, но куда сдержанней и опрятней, даже язык с его уст звучал хоть и слегка грубым, но куда приятнее. — Мое имя Рюноске, нам отдали приказ привести вам врача, чтобы вылечить вашу больную ногу,— серьезно произносит немец,— если вам понадобится что-то еще, то попросите меня или Ацуши. Чуя оглядывал немцев, словно те сошли с ума. Врача от этих людей он никак не ожидал и не смел вовсе на это надеяться. Может, это дурной сон, или он уже умер? В голове не укладывался этот факт, тем более с представлением о том, кто такие немцы, и как они еще утром заявляли ему о достаточно плачевном положении. — Чего?— заметно осипшим голосом произносит Чуя и взглядом пробегается вдоль всех лиц и керосиновых ламп, что те сюда притащили и создали яркий свет, который раздражал тем, что слепил слизистую глаз, заставляя жмурится и хмурить брови. — Не волнуйтесь,— вновь возникает названный Ацуши, чем начинает слегка раздражать Чую, который лишь цыкнул и отвернулся, сложив руки на груди. Накахара молчит и пытается понять о чем говорит их врач, пока медсестра внимательно оглядывает пулевое ранение в бедре. Спустя некоторое время, та поднимает глаза на Чую и спокойно спрашивает, знает ли он английский. Хоть его английский далеко не идеален, Накахара согласно кивает. — Ты не пугайся, но, скорее всего, пулю придется доставать на живую, так как обезболивающего у нас пока что нет, а ждать мы тоже не можем, так как рана начинает заживать, и дальше могут возникнуть лишь трудности,— произносит женщина, продолжая внимательно вглядываться в лицо Чуи, в попытке прочесть его эмоции. Ее холодная рука на бедре слегка успокаивает Чую и вселяет толику надежды на то, что им можно верить, и они действительно собираются лечить и опасности не представляют. — Я не боюсь и все понимаю,— выдохнув, поджимает губы, вспоминая, какого это доставать пулю. Однажды его так же подстрелили, но уже руку, и пулю доставали не врачи, а сами солдаты, так как добираться до мед пункта было слишком сложно, на тот момент, и долго. Поэтому пришлось привычно обработать водкой и расковыривать рану до искусанных Чуей в кровь губ и ободранных ногтями запястий. — Тогда сейчас Мори договорится о отдельной комнате, и мы приступим,— кивнув в сторону темноволосого мужчины, произносит медсестра, на что Накахара лишь молча согласился. Будучи уже в наспех подготовленной операционной, Чуя начинает волноваться, сидя на скрипучей кушетке и обеспокоенно оглядываясь по сторонам, в особенности на слегка приоткрытое окно. Ему позволили вымыться. Хоть вода в душе не была нагрета, но это не стало проблемой. В подсознании возникали двоякие мысли и сомнения. Он не понимал, что стало причиной происходящего, и стоит ли сейчас благодарить судьбу за снисходительность. Поставив босые ноги на холодный кафель со скрипом кушетки выпрямляется, встав. Больная конечность сразу же напомнила о себе неприятной болью. Чуя игнорирует это чувство и медленно шагает к зеркалу. Таким Чуя себя еще никогда не видел. Его пугал и казался незнакомым человек, что смотрел измученным взглядом и всем своим видом выражал лишь жалость. Накахара вспоминал с каким живым энтузиазмом и любовью к жизни отправлялся на войну, он помнил цель: победа любой ценой. Он помнит, как обещал матери вернуться, он был уверен, что останется в живых и лично передушит всех, кто виновен в разрухе его дома и родной страны. Но разве это тот Чуя, что сейчас лишь ищет способ, как покончить с существованием и этой собачьей жизнью? Разве тот человек мог представить себе, что попадет в плен и будет метаться между доступным побегом и наконец человеческими условиями спустя три года, будучи даже в плену? У Накахары была уйма шансов сбежать, но ни одним не воспользовался, так как не хотел. Он устал от постоянной борьбы за свою и чужие жизни. — Кто ты? — шепчет Чуя отражению, глядя на спутанные рыжие волосы и исхудавшее лицо. Делая резкий шаг назад, в страхе закрывает руками лицо, а после больно упирается поясницей о край стола. Нервы вновь сдают, а в груди что-то неприятно сжимается и больно давит на бешено стучащее сердце. Руки отзываются мелкой дрожью, а ноги подкашиваются, отказываясь держать Чую. Тот уже обессилено роняет себя на стул. Дверь отворяется довольно резко и внезапно для Чуи, из-за чего тот, вздрогнув, поднимает голову и застает на пороге Йосано. Прежде чем уйти, женщина доброжелательно представилась Накахаре, и тот с легкостью сумел запомнить имя медсестры. — Выпей, прежде чем приступим, это успокоит тебя, и будет не так больно,— та явно поняла состояние Чуи еще в том подвале и, соответственно, пыталась хоть как-то помочь. Накахара не знал как ее оправдать, но, поблагодарив, выпивает воду вместе с таблеткой. Лишь в этот момент понимает, как же хотелось пить. — Ты француз, так?— внезапно задает женщина вопрос, на что Чуя отвечает полным молчанием и игнором. Нет, не по своей сучьей натуре, а потому что не сумел разобрать, что же та говорит. Он уже спустя минут десять ощутил, как по телу медленно расходится легкость, а нога прекращает болеть. Клонит в сон, но он продолжает пялиться на дверь в ожидании врача. Хотелось как можно скорее закончить: отмучиться и забыть, словно о страшном сне. Вместе с Мори, в комнату приходит и пренеприятнейшая напряженная атмосфера, которая ничего кроме недоверия не навевает. Тот выглядит крайне серьезным и отстраненным. Вместе с открытыми склянками с лекарствами появляется характерный запах медикаментов, чем заставляет спину Чуи покрыться холодком. Стоило парню увидеть и железный шприц, так и тревога возникла. Нервно кусая тонкие губы, стискивает пальцы на краю стула и внимательно наблюдает за всеми движениями рук мужчины. —Heran,— кивает Огай на кровать, а по голосу и не сказать, что тот раздражен. Первую минуту Чуя тратит на осмысление сказанного, но после того, как его рукой подпихнула Акико, Накахара встает и миллиметровым шагом двигается к кушетке. Хотелось оттянуть этот момент на как возможно дольше, но видно не судьба, так как его подгоняют. Уже сидя рядом с врачом, одергивает выше подол выданной сорочки, предоставляя рану, которая медленно, но уже уверенно заживает. Что-то буркнув Йосано, Огай без подтверждения делает какой-то слишком болючий укол рядом с этим местом, из-за чего у Чуи ногу чуть ли не болезненной судорогой сводит. А Мори, откладывая шприц, чего-то ожидает. Место ранения начинает слегка жечь, а рядом чесаться. Заметив, что Накахара тянет руку к ноге, Огай слегка хлопает по той, чем вызывает у Чуи негодование. Скорчив крайне недовольную моську, Накахара продолжает наблюдать за тем, как его лечат. Выждав пару минут, Огай берется за скальпель, из-за чего Чуя чувствует неподдельный страх. — Если ты боишься, то можешь отвернуться,— предлагает Акико, чем вызывает у Чуи лишь нервный смешок, а после тихий вскрик, очевидно, из-за действий Огая. Нет смысла описывать, как Чуя метался по кровати, причитая. Шквал матов следовал после всякого легкого надреза, не говоря о невыносимой боли, пока ту чертову пулю доставали. Недовольно шипел, до боли в фалангах пальцев сжимая одеяло в охапку. Крови было достаточно, чтобы от ее вида у Накахары начали самовольно слезиться глаза, кружиться голова, а рассудок туманно мутнеть, вместе с нагрянувшей тошнотой. Казалось, прошла вечность с момента начала этого ада, который терпеть становилось попросту невыносимо. Акико бинтует Чуе ногу, пока тот, уткнувшись носом в подушку, лежит неподвижно и лишь глубоко вздыхает. — Слышишь? Необходимо менять повязку раз в два дня, а еще обрабатывать. Швы мы сами снимем, но позже,— слегка похлопав Накахару по плечу, спокойно проговаривает девушка, а после выпрямляется и подходит к Мори, который тщательно вымывал руки и уже более лояльно общался с Ацуши. Что было дальше, Накахара не знает, ибо вырубился уже напрочь и надолго. Давно он не спал в комфортных условиях и мягкой постели. Тут не гремят выстрелы, ты не спишь посменно под кустом и не караулишь врага. Чуя скучал по дому и своей прошлой жизни, он был уверен, что скоро придёт конец, и он вовсе прекратит ощущать любые эмоции и чувства. Хотя, может такой расклад лишь к лучшему, а эмоции просто порок? Где-то внутри, Чуя рад был забыть с кем он сейчас находится рядом, и каковы будут последствия. Держать себя в здравом рассудке слишком сложно, да и попросту невозможно, когда ты долгое время живешь в ужасных условиях и ведешь игру на выживание с самой жизнью. Вскоре грань между врагом и другом стирается, и остается лишь благодарить любого кто поможет, даже за жалкий ошметок хлеба. К обеду Чую будит монотонный стук дождевых капель о стекло окна. Только сейчас задумывается о том, где же он находится и как далеко его увезли от восточного фронта. С подобными вопросами лежит, закрыв глаза. Нога наконец прекратила болеть, а благодаря тому, что ему позволили вымыться, Чуя прекратил ощущать свою кожу чем-то отвратительным, как и волосы, которые было необходимо расчесать и привести в порядок, но это останется лишь в мечтах Накахары. Лежит на кровати, ощущая полнейшую пустоту и безразличие к окружающему. Голова пустовала, а подсознание освободилось от навязчивых вопросов и мыслей. Его покой и комфорт нарушает тот, кого видеть он хочет в последнюю очередь. Тот самый темноволосый офицер, который успел взбесить Чую, но Накахара был уверен, что лишь благодаря ему он сейчас не мертв, а лежит в мягкой кровати. Чуя не хочет поддерживать с ним диалог и какое-либо общение, поэтому, стоило тому пожелать доброго утра, Накахара глубоко вздохнул и перевернулся на бок, лицом к стене. Судя по всему, этот немец был непробиваемым похуистом, ибо молчание Чуи никак не могло прекратить монолог и многочисленные вопросы в пустоту. Поставив стул рядом с кроватью Накахары, тот наперебой травил какие-то анекдоты и рассказывал о службе здесь. Из рассказа Чуя понял, что он находится где-то под Мюнхеном. Очень скоро бубнеж начал бесить Накахару, и тот еле сдерживался, дабы не встать и не заткнуть немца, прикрикнув. — Ты можешь наконец заткнуться? — недовольно огрызается парень, глядя в упор на офицера, с раздражением во взгляде. Слегка опешив от неожиданности, тот на секунду смолкает, а после вновь выдавливает смешок. — Оказывается, умеешь говорить,— хохочет немец, на что Чуя недовольно цыкнул, закатив глаза,— может, поговорим наконец, м? — Ты даже не сказал как звать тебя, и что тебе необходимо от меня,— бубнит Накахара, глядя на темную дверь и нарочно не позволяя себе заглядываться на собеседника, который казался симпатичным и достаточно интересным, что не могло не раздражать,— зачем я тут и почему же ты меня тогда не прикончил? — Ой, извиняюсь, забыл представиться,— пожав плечами отвечает юноша, — меня Осаму зовут, Дазай Осаму... — На этот вопрос мог бы и не отвечать,— оглядев Дазая повнимательнее, перебивает Накахара, чем вызывает у того недоумение. — А кто тебе сказал, что я отвечу на следующие?— почти сразу сменив замешательство на надменность, хмыкает Осаму. — Тогда мог и не приходить,— понимая, что от него ответа не добьётся, вновь поворачивается носом к стене. — И это вся благодарность за то, что я сделал тебе?— наигранно возмущается Дазай, чем вызывает у Чуи усмешку,— если ты так хочешь узнать ответы на эти вопросы, то приходи вечером ко мне на чай. — Будто я тебя просил,— устало выдыхает Накахара и прикрывает глаза. Чуя не приходит к Осаму ни этим вечером, ни через неделю, он боится доверять и не хочет с тем общаться, но почему-то на подсознательном уровне тянется ближе и понимает насколько этот человек становится близок сердцу и душе. Рядом с Дазаем становится проще и легче ощущать себя живым. Осаму кажется солнцем среди полотна темных туч на небосводе. Как бы Накахара не хотел отрицать, Дазай был приятен в общении и внешне. Он безусловно привлекал и располагал доверием, на что Чуя купился, словно дитя на сладость, и было далеко плевать: немец он или русский; как бы сложно это не было принять и осознать. Безусловно, Чую наебали и бессовестно заговорив зубы, не ответили ни на один вопрос, когда он пришел на чай впервые, да и потом. Дазай отвечал намеками, но у Накахары не было желания их расшифровывать. Проще жить в неведении, а главное, рядом с Осаму, чай которого действовал не хуже успокоительного, а речь будила внутренние чувства, которые Чуе стали чужды с приходом войны.

***

Дазаю шла форма и погоны, его внешность Чуя считал идеальным произведением искусства, а голос приятнейшей слуху мелодией. Тот провально картавил, но Накахара считал это изюминкой в его речи и со временем попросту прекратил злиться. Осаму вновь что-то рассказывает, а Чуя не может слушать, так как опять сконцентрировал себя и мысли на изучении взглядом правильных и безусловно красивых черт. Осознает, что засмотрелся и его засекли слишком поздно, лишь когда видит перед собой знакомые, усталые темные глаза, что смотрели на него с таким же интересом и даже слегка ощутимым теплом. Теплом руки, что плавно оглаживала бедро, и теплом дыхания на шее. Подобные вещи в их отношениях не были дикостью или чем-то для них запретным. Они оба знали, к чему такое может привести, но плевали на все правила и законы. Это не приносило кому-то из них дискомфорта, лишь непередаваемое словом удовольствие. Такое стало нормой еще несколько месяцев назад и продолжается и по сей день. Это – словно сладкий опиум, дурманящий рассудок и оставляющий место лишь животному удовольствию. Ни Чуя ни Осаму не знали и не хотели знать, что же это за такое сладкое чувство. Они прекратили искать в этом нормы морали и оправдание. Накахара всякий раз мысленно клялся, что этот раз был последним, но словесно нарочно раззадоривал, говоря о немыслимом удовольствии, которое подтверждалось шумными вздохами и тихими стонами. А Дазай обещал, пуская слова на ветер, что это их последний вечер, но уже в мыслях представлял раскрасневшуюся бледную кожу щек Чуи, после их следующего "допроса". Они стоили друг друга и понимали, что скорее Луна землю свалится, чем они поставят точку на этих странных отношениях, если это можно таковым назвать. — Твою мать,— с придыханием шепчет Чуя одними губами, попутно запрокидывая голову на спинку дивана,— Осаму, ты обещал,— не смотря на противоречие, Накахара зарывается тонкими пальцами в жесткие локоны Дазая и притягивает еще ближе к шее, всем видом показывая доступность и желание. — Поцелуй меня,— рвано выдохнув, Осаму тянется выцеловывать острую линию челюсти. — Мечтай,— усмехнувшись, хмыкает Накахара, за что получает приятный укус рядом с кадыком,— целуют по любви... Чуя не давал целовать себя в губы из принципа, так как понимал и опасался того, что за этим будет тогда стоять не только влечение и интерес, но и нечто явно большее, что явно разрушит их отношения и вновь загубит то, что Накахара так старательно выстраивал. Осаму понимал и поддерживал Чую, поэтому и оканчивал свои действия лишь просьбами. Дазай точно так же понимал, что это запустит некий необратимый процесс. Лучше жить в слепом неведении, но зато в сказочном удовольствии. Чуя рад ощущать под одеждой чужие руки, которые всяким мимолетным касанием вызывали табун мурашек, проходящих штыком вдоль позвоночника. Он выгибается дугой на встречу, дабы почувствовать больше прикосновений, но Дазай привычно дразнит, перенося ладонь на округлую ягодицу. — Сука,— Накахара недовольно хмурит брови, а Осаму только рад издеваться. — А ты – рыжая ведьма,— Осаму парирует ответно, а далее, легким движением руки, сжав пальцы на талии парня, тянет того на себя, заставляя Чую слегка спуститься, а сам нависает сверху, целуя угловатые ключицы и слегка покусывая тонкую кожу. — Осаму, да,— внезапно тихо стонет Накахара, крупно вздрагивая после того, как Дазай рукой проходится вдоль внутренней части бедра. Такой голос и слова Чуи, для Дазая ценнее золотого самородка. Осаму готов что угодно отдать, лишь бы не прекращать этот сказочный момент. Увереннее ведет ладонью выше, на что Чуя, поджав губы, скулит и уверенно опускается еще ниже, из-за чего все его тело вмиг прошибает волной удовольствия. — Ты не терпелив,— нагло убирает руку, чем вызывает у взбудораженного Чуи негодование и брань,— тише,— оглаживает прохладной кистью ребра и грудь, нарочно задевая соски, из-за чего Накахара вздрагивает или поджимает пальцы на руках. Дазай понимал, что от вида Чуи его начинает безудержно вести и рассудок просто теряется. Он еле удерживает сознание на плаву и сдерживает себя, дабы не учудить необратимого, но рядом с Накахарой это в разы сложнее, чем даже с элитной куртизанкой. В мыслях он уже давно должен был остановиться, но сегодня была переступлена черта, что напрягало Дазая в последнюю очередь. Обхватив руками грудь Чуи, Дазай кусает шею того, из-за чего Накахара чуть ли не хнычет. Меняет их положение, полностью завалив парня на диван, а сам Осаму продолжает нависать над ним, расставив ноги по обе стороны от его бедер. Все таки с трудом, но отрывается от шеи Чуи, слегка приподнимается, опершись на вытянутые руки и внимательно вглядывается в чужое довольное лицо. Тяжко вздыхая, Осаму проходится взглядом вдоль всех черт, дабы запомнить этот момент на всю жизнь. Дазая манит Чуя, его стройное, девственное тело, тонкие губы и рот, который часто любил пускать язвительные фразы. Хотелось намертво и с жадностью вцепиться в эти губы и вылизать всякий миллиметр, не оставить на них и живого места. Пока Осаму переводит дух, рассудок Чуи также становится на место, но глядя на то, с какой жадностью и желанием смотрит на него Дазай, Накахаре вновь становится не по себе из-за резкого прилива возбуждения. Чуя не хочет больше сдерживать себя, поэтому, довольно уверенно приобняв Осаму рукой за шею и пустив пальцы в сбитые волосы, Накахара порывисто тянет того на себя и приподнявшись сам, неожиданно для опешившего Дазая, целует. Все барьеры испарились вмиг, а внутри все вспыхнуло яркими чувствами, которые со скоростью света сменяли одна другую, перемешивались, создавая новые, еще более неясные, но не менее приятные. Пальцы рук слегка подрагивали, но Чуя совсем не хотел прерывать этот желанный и долгожданный поцелуй. Голова кружится, а мысли и здравый рассудок не желают посещать ту. Сердце бешено колотится о ребра не потому, что Накахара боится реакции со стороны Осаму, а лишь того, что этой сказке рано или поздно наступит конец. Увлекшись, слегка грубо кусает Дазая, из-за чего тот тихо скульнул, всхлипнув. Дыхания не хватало совсем, поэтому, рано или поздно поцелуй вынужден был прерваться по инициативе Осаму, из-за чего Чуя недовольно мыкнул в знак возражения. — О господи, когда ты прекратишь курить это дерьмо?— шепчет в губы Осаму и нагло пиздит. Лишь им обоим известно, как Дазая ведет от запаха сигарет от Чуи и то, как он любит его ощущать, когда целует шею того или утыкается носом в насквозь пропахшие никотином волосы. — Тогда, когда ты прекратишь бухать это отстойное виски,— ухмыльнувшись, Накахара вновь начинает, но уже более осторожный и аккуратный поцелуй, на который Дазай с такой же осторожностью отвечает. Лишь полная луна станет свидетелем этого греха. Грязной похоти, страсти, животных чувств. Любви, ласки, нежности. Обоюдных физических признаний. Их не поймет и не попытается понять судьба. У них есть всего одна ночь, и это их ночь. Звезды навсегда запомнят рождение чистой любви и совсем девственных чувств. Любовь – приятное чувство, но ранит не хуже лезвия. Она убивает изнутри и ломает жизни, но люди все равно стремяться к этому запретному плоду. Любовь – наказание и высшая награда божества. Ей место при любых обстоятельствах, и от нее нет лекарств, каждый здравый ей подвержен, но не всякого она сделает счастливым.

Любовь – сладкий яд, от которого нет лекарств. Кто-то погибает, а кто-то обретает звезду, которая даже после кончины влюбленных, продолжит жить и помнить о том, кто же ей доверил это бесценное сокровище.

***

«...Я понимал, что Д. фанат извращений, и эту ночь я запомню надолго, но я не предполагал, что она станет лучшей в моей жизни. Те минуты я никогда не забуду, на моей коже никогда не прекратят гореть следы от его поцелуев. Мои щеки не прекратят краснеть после всякого воспоминания о тех моментах, который бы любой нормальный человек нарек безумством. Готов признаться, Д. был лучшим, с кем мне выпадала возможность переспать. Та ночь была звездной: миллионы и миллиарды светил озарили небо и мне было сложно сдерживать улыбку глядя на это чудо. Улыбался и Д., но как-то грустно, я все не мог догадаться, почему же? Лишь звезды видели наши долгие поцелуи, которые я никогда не опишу, никакой французский не способен описать тех внеземных чувств, что сумели во мне породить жизнь после долгой смерти. Рядом с ним я забывал о головной боли и о том, что мы на войне. Я был беззаботен и счастлив и очень хотел надеяться, что так будет всегда. Д. неожиданно попросил у меня сигарету, хотя до этого относился к курению крайне негативно, напрягся я еще тогда. Мы долго разговаривали и я все никак не мог успокоиться и он, видимо, тоже. Мы обеспокоенно встречались глазами, но никак не могли подойти к самой сути и начать тот разговор. В итоге, прозвучали слова, которые я не хотел слышать совсем. Он сообщил мне о том, что завтра же утром мне будет необходимо покинуть это место. Эти слова вызвали тревогу и ранили мое сердце, мне стало плохо, по спине прошелся холод. Я не задавал Д. вопросов, лишь кивнул, на что он обнял меня. Честно, мне от этого жеста стало только хуже, помимо боли в груди, на глазах возникли слезы и чувство того, что моим телом воспользовались, а теперь бросили за ненадобностью. Но в то же время я понимал, что Д. не мог так поступить со мною, и сейчас мы виноваты оба. Мы переступили грань дозволенного, лишь мы виноваты, что позволили чувствам завладеть рассудком. Поцеловал я и дал согласие я. К сожалению, наш роман был обречен еще с самого нашего знакомства. От осознания всего этого мне становилось лишь хуже. Завидев мои трижды проклятые слезы, Д. поцеловал мою щеку, а после, заглянув в мои глаза, пообещал: "Чуя, ты слышишь меня? Мы встретимся, я-я тебе обещаю. И если я сейчас вру, то погаснут на этом чертовом небе все звезды." Его голос дрожал, а дыхание так же местами подрагивало. Я никогда не видел Д. настолько расстроеным. И я поверил ему, звезды и луна – свидетели. Я поверил и верю и по сей день. Я верю и жду, я обязательно дождусь. Звезды живы – значит жив и Д. Прежде, чем я ушел, Д. дал мне некое письмо и сказал открыть его не раньше 19 июня 45 года. Я принял его письмо, а после, уехал домой, во Францию. Я знал, что мы встретимся, поэтому, не прощался, а говорил: "до скорой встречи". Я знаю, что после войны сумеем быть вместе. Письма я не открыл. Открою, когда он вернется. Звезды будут сиять. (05.07.46) C.N.»

***

«Чуя, я не прошу тебя меня понимать. Я не прошу тебя меня любить. Ты и так сделал для меня достаточно всего, что я не искуплю и за сотню лет. Ты показал мне, что такое чувства, и дал понять, что жизнь — не цикличные походы в бар и мнимые удовольствия. Ты вызывал у меня много разных чувств и эмоций, которые сперва меня пугали, но а после я был вынужден смириться и принять. Я не знаю, что это за чувство между нами было, но, думаю, это любовь. Я люблю тебя. Но, к сожалению, наша любовь не для этого мира и времени. Ты еще не уехал, но я уверен в том, что рано или поздно сорвусь, ибо спокойной жизни я не буду знать, ощущая, что ты где-то живешь и ждешь меня. Дабы навсегда прекратить и твои и свои муки, кто-то из нас должен уйти из этого мира, и я уже принял решение. Прости за эгоизм, но так будет лучше. Прости меня, Чуя. Проживи долгую и счастливую жизнь, мы еще встретимся. Прощай. Meine Liebe D.O.»