На краю пропасти

Он должен уехать. Амалия бездумно, словно застыв во времени, смотрит на Бриллинга, сжимает ледяными ладонями его руки. Его служба в последнее время напоминает игры с огнем, и Амалия, сама не зная почему, боится недооценить этого ушлого юнца, которого назначили Бриллингу в помощники, — и откуда только он взялся? Он еще новичок, но схватывает все буквально на лету, и неизвестно, насколько далеко он способен зайти. Один неверный шаг — и под ударом не только они сами, но и все их дело, сам «Азазель». — Может, мне стоит заняться им? — предлагает Амалия. — Не надо. — Ревнуешь? — она вымученно улыбается. Нет, конечно, но лучше бы ревновал… О это стремление самому сделать всю грязную и опасную работу!.. — Не люблю, когда кто-то сомневается в моих способностях. Даже ты, — Бриллинг обнимает Амалию, она разворачивается и прижимается к нему. Она хочет запомнить эти ощущения: их близость, солнечный луч, заглядывающий в комнату сквозь занавески, была бы художницей — нарисовала бы. И самого Бриллинга. Их ладони соприкасаются — его тепло и ее почти мертвенный холод. Ей нравится, даже когда он просто согревает ее своими прикосновениями — и он единственный, кому под силу растопить лед, сковавший ее сердце, заставить переживать — и любить. — Я никогда в тебе не сомневалась, но сейчас мне страшно, — она тянется губами к его губам, обводя их контур кончиком языка. Она не знает почему, но отчаянно хочет запомнить вкус их поцелуя, как будто он — последний. Как будто их каждое свидание может стать последним… И что скрывать, они будто ходят по краю пропасти: Бриллинг не боится сорваться, а она боится — не столько собственного поражения, сколько того, что будет после. Алая, как кровь, ажурная шаль медленно скользит по белому шелку и сползает на темный паркет, прямо к ногам Бриллинга, и есть в этом что-то зловещее, нехорошее. Она всегда любила это сочетание цветов — черный, красный и белый. Они идеальны, контрастны, самодостаточны, никаких переходов, никаких полутонов. Белое платье с красным поясом, красная шаль, черная обводка вокруг глаз — свет и тьма, любовь и смерть, плоть и кровь. Леди Эстер не запрещала романов между воспитанниками — но вряд ли она одобрит такую близость. Слишком тесная, слишком сильная связь — настолько сильная, что обоим кажется, будто они проросли друг в друга плотью и кровью, и каждый из них чувствует угрозу, нависшую над другим. Как часто «божественная Амалия» играла с бездарными ничтожествами, которые словно сами на это напрашивались, лезли в искусно сплетенную паутину, чтобы она взяла от них все, что нужно, выпила до дна и выбросила мертвую оболочку в придорожную канаву. Ее научили очаровывать, влюблять в себя — но не учили влюбляться. Это она постигла сама, спонтанно и непредвиденно. Наставница говорила, что влюбленный человек ведет себя непредсказуемо. Ее учили преподносить отраву под видом изысканного лакомства, гибель в оболочке блаженства, холодный расчет под маской нежности. Она умела толкать в бездну, подставлять под удар — но отводить руку судьбы от того, кто обречен и кого хочется защитить, Амалия не умела. И если тот единственный, кого она желает уберечь, совершит свой первый и последний просчет, она уже никогда этому не научится.