Расцветающие маки.

— Надо же, мой милый друг, вы соизволили явиться на моё торжество! Мужчина, лет так тридцати, с распростёртыми руками шёл на встречу, так и крича своим жестом: «Обнимите меня, товарищ, что как не родной?» Длинная коса хозяина торжества качалась из стороны в сторону, обычно люди недоуменно глядели на столь длинные волосы, затем бестактно спрашивали: «Не сочтите за грубость, но какую вы, Николай, предпочитаете литературу? Романы, детективы иль сказки про принцесс?», «Я, уважаемый гость, обожаю читать про недальновидных чиновников, которые не могут удержаться сказать что-нибудь остроумное в адрес моих волос.» — отвечал Гоголь. Разговор всегда на этом и заканчивался. — Здравствуйте, Николай, у вас тут очень гостеприимно, — жмя руку Васильевичу, отвечал гость. — А как же! Свадьба как никак! — Невестка то ваша, неужели в положении? — С чего вы это взяли, друг мой? — А если бы это не так было, то избранница то ваша никогда руки и сердца не дождалась! — Всё то вы видите, друг мой! Чудно, коли так видно, то каюсь, действительно под сердцем ребёночка носит. — Ну что за панибратство! — Да будет вам, мой друг, одни же! Дадзаю нравилось так простодушно общаться с Николаем. Этот человек был единственным с кем можно было так развязно говорить, поддевать словами. На то они и близкие друзья, через месяц уже как десять лет стукнет, вот годовщина будет! Встретятся как нибудь, возьмут самое дорогое и качественное вино, просидят, попивая бордовую жидкость в беседке особняка Николая. — К слову, Фёдора то не видели? — нервно спрашивает Гоголь. Фёдор — самый ближайший друг Васильевича, как называет его Николай: «ошибка молодости». В чём конкретно Достоевский был ошибкой, Осаму не спрашивал да и Гоголь бы не ответил. Когда дело касается Михайловича, так Николай становится загадочным со странным блеском в глазах. — Нет, Николай, не видел. Уверены, что он вообще пришёл? вы же знаете его! Компания книг ему больше прельщает нежели юных и горячих Дам. — Как тут не быть неуверенным? Обещала мне эта ошибка молодости что прийдёт, а что в итоге? — Идите поищите, я займу себя чем-то, не пропаду! — Спасибо вам, друг мой! Хорошего вечера! И убежал, даже язык повернётся сказать удрал. Осаму занятие себе нашёл, как и говорил! У шведского стола стоит себе и милых дам заманивает в свои липкие чары, однако ничего не выходит, у каждой милой девушки сегодня есть партнёр на вечер. Вот так игра! Найти себе компаньонку или мучайся от скуки смертной! Обойдя вдоль и поперёк помещение, мужчина вдоволь наслушался композиций известных гениальных композиторов, настолько, что чуял Дадзай, ещё один сонет Шекспира и у него заболит голова. Пробираясь через толпу, а образовалась она потому что скоро вальс танцевать гостям, литерат узрел великолепную даму. Волосы её были мягко говоря не характерны для нынешней тенденции моды, одна половина сиреневая, другая платиновая. Подстрижены странно, ступенчато, в общем, специфично. — О душа моя! Что такая дивная дама делает одна? — мелодично спросил Дадзай, дабы впечатлить знатную особу, мол такой образованный, начал стих рассказывать, — голубка, милая моя! Одна в глуши лесов сосновых, давно, да- Не успел договорить Осаму, как незнакомка повернулась. Точнее сказать, незнакомец. Черты лица острые, глаза орлиные, губы — тонкая полоска, широкоплечий, узкая талия, словно мужчина в корсете. Пройдёшь мимо и мысли не проскользнёт, что это не женщина! — Не стыдно так нагло коверкать стихотворение великого писателя? — с возмущением спросил мужчина, обижаясь видимо больше на это чем на то, что мгновение назад его назвали «душой моей», — не помнишь, как правильно — молчи. Не позорься, сударь. — Я, к слову, литератор! Помню как писал Александр, помню! Но было бы вам по душе услышать про старушку? — Не бросайте в заблуждение наивных дам. — Как вас звать, господин? — Сигма, — мужчина протянул руку. — А полное имя? — Дадзай же со странным наслаждением её пожал. — Предпочитаю представляться псевдонимом. — Дадзай Осаму! Чего это вы один, Сигма? Тоже ни одну даму не успели ухватить? — с прищуром спросил писатель. — Я не люблю танцевать да и не умею. — В самом деле? А чего тогда явились? — У друга важный день, я был обязан прийти. — А вашего друга, случаем не Николаем звать? — Вы знакомы? — Мы давние друзья! Уже как десять лет общаемся! А вот про вас он и словом не обмолвился! — Так про вас, Дадзай тоже! Впрочем, мне пора воротиться в поместье, спасибо за компанию. — Подождите, Сигма, хотите чтобы я в этом месте со скуки сторчался? — Осаму хватает нового знакомого за руку и тащит в сад, любые сопротивления игнорирует, в особенности хлёсткие возмущения. — Вы что творите, Дадзай?! — Вы говорили, что танцевать не умеете? — Верно, но… Отпустив руку Сигмы, Осаму схватил мужчину за талию двумя руками, господин же рефлекторно вцепился в плечи своего напарника. Музыку было слышно даже на улице, так что подобрать ритм было не проблемой. Танец вёл Дадзай, раскачиваясь в разные стороны он направлял Сигму, тот уловил идею и пытался сам начать вести, но все попытки пресекли на корню, больно впиваясь туфлей по ноге мужчины. Вальс получался скомканным, но когда оба партнёра смотрели друг другу в глаза — неудобства ушли на второй план. И не было накрашенных дам, статных чиновников, Гоголя, который за чем-то искал Фёдора (и как позже выясняется, избегающего Николая Достоевского), приторных духов. Остались лишь ночное небо, на котором мерцали сотни звёзд, стрекотание сверчков и глубокие, слегка затуманенные от вина глаза напротив. Музыка заканчивается, наступает конец такого личного танца. — Свет моих очей, благодарю за великолепный танец, — Осаму слегка поклонился, положив руку на сердце. Пунцовые щёки Сигмы расцвели бархатистыми маками. Дадзай на мгновение подумал, что это зрелище будет получше многих краснеющих женщин, но только на мгновение. — Вас ждут? Стоит ли проводить до выхода? — Я подумал, что ещё ненадолго останусь, спасибо. Эту ночь двое мужчин провели в саду, сидя в беседке, разговаривая обо всём. Кто же знал, что Сигма окажется таким интересным собеседником, а Дадзай настолько очаровательным? Напарники на один вальс зажгли друг в друге что-то особенное, несвойственное и до боли в груди странное. Но пока обоим нравится танцевать вместе, говорить о литературе и испытывать расцветающие бутоны в груди — всё так и останется.