За заходящим солнцем

Капли стучали по листьям, растущей во внутреннем дворе, шелковицы, создавая музыку, которая звучит только во время таяния льда в сезон малого изобилия.* Изящные пальцы коснулись листа, ловя упавшую на него холодную каплю, которая тут же просочилась сквозь них, упав на землю и затерявшись в мокрой траве. Юноша сжал ладонь, будто бы потерял не каплю талой воды, а весь смысл своей, не столь долгой, жизни.        Нежный перезвон отвлёк его от тяжких дум, и он обернулся на него, встречаясь взглядом с мягкой, словно цветы вишни, улыбкой.        — Сичень-гэ.        Лань Сичень склонил голову и так же поднял её. Колокольчики ленты вторили его движениям, приветствуя.        Юноша крепче сжал ладони под рукавами одежд.        Когда-то у первого нефрита был чудесный голос. Приезжая в Цинхэ тот никогда не отказывал маленькому Хуайсану в песне. Чистый звук лился с уст старшего, словно спокойная река во владениях бессмертной Баошань Саньжень. Младший Не знал, что никому кроме её учеников не доводилось бывать в тех краях, но почему-то он свято верил, что песни Сичень-гэ могли заменить все источники поднебесной, напоить страждущих нежностью и благодатью самих небес.        Но в одну из зим Цзэу-цзюнь прибыл в Нечистую юдоль необычайно молчаливым. Встречавший его тогда да-гэ стал хмур при виде своего друга и отослал Хуайсана к себе в покои. Маленький Не был очень обижен тогда, ведь его Сичень-гэ с ним не поиграл и даже не удостоил приветствием, но стоило старшим пойти в главный зал, Хуайсан услышал как зазвенели колокольчики на ленте первого нефрита. В тот миг он навсегда осознал, что больше не услышит голоса Сичень-гэ. Никогда.        Новый перезвон попросил младшего поднять глаза на Лань Сиченя. Тот обеспокоенно глядел на юношу, даже не подозревая какие чувства завладевают им в эти мгновения.        — Да-гэ ждёт меня?        Колокольчики сочувственно прозвенели, успокаивая, а затем ещё раз, более настойчиво. Хуайсан кивнул, позволяя вести себя. При каждом шаге первого нефрита воздух наполнялся мелодией, отзываясь на приветствия со стороны адептов и шепча напутственные слова идущему рядом юноше.        За столько лет младший научился различать тон, каким говорили они. Чаще всего перезвон был ласковым, нежным и тёплым. Обычно вежливость сохранялась в их звучании, лишь изредка можно было заслышать недовольное позвякивание или даже искрению обиду. Лишь единожды, проходя мимо покоев Сичень-гэ, Хуайсан услышал тихий плачь колокольчиков за стенами. В ту ночь младший Не и сам давился слезами. Тишина покоев давила и даже самый тихий всхлип разлетался по ним эхом.        Рука в старом успокаивающем жесте легла на плечо.        — Тебе было страшно, Сичень-гэ? — вырвался вопрос без ведома хозяина.        Колокольчики молчали, а сам Лань Сичень прикрыл глаза и отчего-то улыбнулся. Старший ответил без помощи мелодии, лишь заглянув младшему в глаза.        — Я постараюсь. Честно постараюсь просто… быть.        Дверь в зал казалась тяжелее обычного, и Хуайсан выдохнул задержавшийся воздух в проём, проходя внутрь. Он старался скрыть дрожь за веером, но вовремя припомнил, что старший брат их не жалует.        — Хуайсан.        Минцзюэ стоял лицом к нему. Фигура его казалась тёмной в лучах заходящего солнца, Бася же напротив, блестела, будучи лишенной ножен. Порой юноше хотелось что бы его клан был лишён дара слова. Тогда Сичень-гэ как и прежде пел бы свои песни, а старший брат мог, может не сразу, но понять всю радость и суть искусства. Но, смотря на молчаливо взирающую фигуру, Хуайсан вновь и вновь сожалел о своих желаниях.        — Да-гэ…        Веер сам норовил закрыть лицо, и младший не мог противиться порыву.        Минцзюэ вскинул бровь и собирался было недовольно нахмуриться, но не стал. В место этого он неожиданно шагнул на встречу Хуайсану. Тот приготовился оправдываться, но старший брат лишь прошёл мимо, даже не удостоив младшего Не разъяснительным взглядом. Это отдалось в груди тупой болью. Юноша упрямо сложил веер и, убрав его в рукав ханьфу, последовал за старшим.        Тренировочная площадка была пуста. В вечернее время на ней всегда было множество адептов, желающих отточить техники, но сегодня был не обычный день.        Минцзюэ уже стоял в поле зрения, держа в одной руке то, что младший предпочёл бы забросить в дальний угол своих покоев и никогда больше не вспоминать.        — Возьми её.        Сабля легла в руку, больно оттягивая, но, под суровым взглядом Минцзюэ, юноша не осмелился брать её как двуручное оружие.        Когда Хуайсан давал ей имя, то искренне надеялся, что оно даст духовному оружию такой же характер, как у её владельца. С тех пор старший брат стал смотреть на него иначе.        Минцзюэ встал в боевую стойку, и младший, судорожно вздохнув, выставил Чандэн* перед собой, повторив за братом словно зеркало. Каждый их них никогда не смог решиться на что-то подобное. Наставить оружие на собственного брата. Но только в этот день всё было решено ещё до них. День, который Хуйсан ждал с содроганием и тяжким осознанием.        Все заклинатели, идущие по пути меча, обязаны отказаться от мирского. От того, что делало их обычными людьми.        Основатели кланов редко мелочились, отдавая лучшую часть себя. Их потомки даже спустя сотни лет расплачивались, лишаясь той же части себя, по достижении совершеннолетия. Обычно детей готовят к подобному за долго до того рассвета.        В ордене Гу Су Лань заклятье молчания действует всю жизнь как практика воздержания от лишних слов, ведь потом в них вовсе не будет нужды. Ланьлин Цзинь же напротив, услаждает взор юных дарований, скупая золото, делая изящные украшения и устраивая роскошные праздники. Ведь потом весь блеск будет бесполезен в полной темноте. Мудрость Юньмэна гласит: «живи сейчас, потому что завтра может и не быть». Так говорил Вэй-сюн до того, как навсегда лишиться возможности наслаждаться смехом своей дорогой шицзэ и шёпотом тёплого ветра.        Основатель Цинхэ Не подошёл к выбору подношения особенно тщательно.        Его клан лишался осязания. Боли, тепла, холода, мягкости пера. Для воина всё это может не так уж плохо и в затяжных битвах может сыграть на руку, так думал великий предок, даже не думая, что когда-нибудь в его роду будет человек искусства, для которого это благословение станет сокровенным страхом.        Хуайсан не любил оружие. Оно было холодным, острым и тяжёлым, но что действительно важно — оно всегда хотело крови.        Удары были жалкими, но гораздо сильнее тех, которые использовал юноша на обычных тренировках. Старший брат поддавался, но иначе он просто разрубил бы младшего на две ровные половинки ещё в начале боя. Было страшно. Один пропущенный удар и всё закончиться, но Хуайсан упорно продолжал стоять на ногах и держаться за Чандэн, впервые за всю жизнь, доверяясь сабле.        Страх сменился болью, одежды налились красным. Цвет смерти и любви, какое ужасное сочетание. Бася довольно сверкнула металлом со свежими каплями крови, прежде чем упасть на пыльные камни. Схватка окончилась, как и подобает традициям. Юноша с трудом делал вдох от боли и потрясения, к нему уже спешили лекари, что-то недовольно бурча между собой.        Покои встретили размытыми пятнами. Повязки были наложены отточенными движениями, а лоб украсила мокрая тряпица. Настал тот самый час, когда свершится то, что должно. Затуманенное сознание не могло ухватиться за шанс побыть в тепле ещё хоть немного. Сохранить память о всём горячо любимом и радостном. Совсем скоро ничего не станет. Мир для Хуайсана изменится.        Навсегда.       

*      *      *

Сезон дождей прошел, наступило время фермеров. Солнечные лучи проглядывали через окно в покои молодого господина, касаясь его лица. Но юноша спал, не отвечая на нежные прикосновения небес. Птицы защебетали, и веки его разомкнулись, являя новому дню взор светлых глаз, которые казались куда темнее в последние дни.        Ласковый ветерок играл с полами одежд и выбившимися из прически волосами. Кроны деревьев трепетали и кланялись проходящему мимо благородному господину. Железная дверь в главный зал поддалась простому толчку, и юноша вошёл в освещённую комнату, звеня нефритовой подвеской, подарком от Цзэу-цзюня.        — Да-гэ.        Минцзюэ, склонявшийся всё это время над отчётами адептов, поднял голов. Удивление отразилось на его лице, когда он поймал брошенный Хуайсаном взгляд.        — Давай сразимся.        Чандэн отразил луч света, а веер был изящно раскрыт, умело пряча лукавую улыбку своего обладателя.