The Arrangement - Договорённость

Был момент — когда Ногицунэ был так глубоко в черепе Стайлза, что он уже не знал, что, черт возьми, реально, а что нет — что оно заговорило с ним. Это предупредило его, что это произойдет, но в то время Стайлз не знал, что это предупреждение. Он думал, что это просто еще одна жестокая игра, которую нужно пережить, еще один ужас, и всё, что он мог сделать, это пересчитать пальцы и надеяться на счастливый конец, который не оставит всех, кого он когда-либо любил, мертвыми. — Как ты думаешь, какой счастливый конец может тебя ждать, Стайлз? — его собственное омерзительно бледное лицо улыбалось, предвкушая кульминацию шутки, которую, как знал Стайлз, можно выразить только криками и смертью. Ногицунэ отошёл и вернулся, фыркая, когда Стайлз вздрогнул, смакуя влажное тяжелое дыхание, — Даже если твои друзья преуспеют? Допустим, меня выгнали. Знаешь… — Его улыбка растянулась, зубы засверкали, когда он изображал конец, который мог истолковать только демон. — Что тогда? Ты вернёшься в школу? Будешь сидеть в своих маленьких классах, играть в свою маленькую игру в палочки? Хм? — Стайлз не ответил, и получил пощечину, голова откинулась назад от силы удара. — Думаешь, ты получишь такой конец? Твои друзья- конечно. Возможно, ваша так называемая волчья стая. Но ты? Ты? — Что ты имеешь в виду? — он вспомнил, что пол был холодным. Там, где Стайлз съежился, было так, так холодно. — Когда дверь не дверь? Руки Стайлза задрожали, когда они нашли его лоб, дрожали еще больше, когда они превратились в кулаки и ударили его по вискам с такой силой, что остались синяки, если бы он все еще был им, а не нечестивыми ими. — Он приоткрыт. Он приоткрыт. Это чертова банка, я ПОНИМАЮ. — Пока он говорил, слюна вылетела у него изо рта, приземлилась на подбородок, но это была всего лишь еще одна жидкость вместе с потом, слезами и соплями. Ногицунэ склонился над ним, вытер слюну большим твердым пальцем, а затем взял Стайлза за подбородок, так что у него не было другого выбора, кроме как смотреть в темные-темные, бездонные глаза. — А что происходит, когда эту дверь выбивают ногой, хм? Разлетается на тысячу осколков? Когда дверь не дверь, не приоткрыта, а полностью уничтожена? Разорвана так широко, что через неё можно было бы проехать на полуприцепе? Что тогда, Стайлз? Что тогда? В то время он не знал ответа, но теперь Стайлз знает его. Он знает. Он знает, что когда у тебя больше нет двери, а есть грёбанная воронка в мозгу от демонической одержимости, это всё равно, что ехать по плохой части города с опущенными окнами и гигантской табличкой с надписью «Пожалуйста, угони меня». Он знает, что является лучшей недвижимостью для каждого двухбитного призрака, упыря и древнего божества, у которых когда-либо возникало зудящее желание прыгнуть в кожаный костюм и дать современную эру. Два года. Два года, и после каждого нового владения его телом, его друзья обнимают его, плачут, говорят ему, что это не его вина, что так много людей искалечено и убито. Он был не в себе. Он не контролировал то, что делал. Он тоже жертва. Он никогда не хотел никого обидеть, и это правда. Он не хочет никого обидеть. Он никогда не собирается причинять кому-либо вред. Но люди продолжают страдать, и он всегда наблюдает за его руками — онемевшими, парализованными, бессильными — причиняющими боль. Цицимиме — последняя чертова капля, и на этот раз, когда всё кончено, и Скотт притягивает его в объятия, сжимая с волчьей силой и облегчением, что Стайлз, наконец, снова Стайлз, он даже не может заставить себя притвориться, что рад этому… — Ты будешь в порядке? — спрашивает Скотт, как всегда, и Стайлз только пожимает плечами, прежде чем засунуть замерзшие руки глубоко в карманы джинсов и уйти. Это должно прекратиться. Он знает, что это должно остановится, точно так же, как он знает, что если это когда-нибудь прекратится, то только из-за его собственных усилий.

_______________________

Он решает использовать пистолет Криса Арджента. Стайлз знает, сколько раз он видел арсенал Криса, что его оружие не самое легкодоступное. Нет, проще всего было бы взять оружие его отца, так как он запомнил комбинацию его сейфа ещё с двенадцати лет и слишком углубился в изучение выживающих Судного дня, но Стайлз до мозга костей знает, что если бы он использовал для этого отцовский пистолет, он бы сломал его навсегда. В любом случае это может сломить его, потерять единственного сына из-за самоубийства, но, по крайней мере, есть надежда, что он не будет так сильно винить себя за это, если пистолет не его. Стайлза не слишком волнует, что будет чувствовать Крис Арджент и будет ли он винить себя. Был момент, когда Стайлз был одержим Цицимиме, когда охотник был готов выстрелить в голову, который раз и навсегда покончил бы с этим кошмаром, а он этого не сделал. Так что к черту Криса. Ему может быть грустно из-за того, что ему приходится рассказывать властям о смерти еще одного человеческого подростка, но он может справиться. А если он не может, он может засунуть тот же пистолет себе в рот и присоединиться к Стайлзу с другой стороны. Итак, Стайлз звонит и заезжает в свой многоквартирный дом, воспользовавшись машиной, которую Дереку пришлось арендовать, когда его взорвал Цицимиме, и приятно знать, что Chevrolet Bolt — это так забавно не сочеталось со всей крутой атмосферой Дерека, что даже Кира не смогла сдержать смешок, когда он впервые закатил в ней — идеально подходит для того, чтобы слиться с населением Бикон-Хиллз в целом. Крис проходит мимо него, даже не взглянув в сторону Стайлза, садится в свою машину — ту самую старую, скромную «Тойоту», которую Эллисон раньше брала взаймы — и уезжает. У него есть копия ключей Криса, точно так же, как у него есть копии всех ключей их разношерстной компании, и он проскальзывает мимо одного от дома Скотта и одного от лофта Дерека, пока не оказывается у того, который отмечен зеленым лаком для ногтей С. Это вообще взлом и проникновение, если у Стайлза есть копия ключей от квартиры Криса? Как ребенок шерифа, он знает ответ, но ему нравится правдоподобное отрицание — преднамеренное невежество, как сказал бы ему отец — когда это возможно. Как только он оказывается внутри, это… совсем не то, что он себе представлял. Последний раз, когда он был здесь, он только оправился от смерти Эллисон, и в комнатах царила военная чистота, граничащая с навязчивой идеей. Например, если бы Арджент мог просто держать это место в чистоте, если бы он мог просто ставить все настольные рамы для картин под прямым углом, а одеяла складывать в аккуратные стопки выставочного зала, тогда, возможно, он не рассыпался бы во что-то грязное и человеческое. В квартире сейчас точно не грязно. Это не похоже на разбросанную одежду или обувь, оставленную у двери. Она просто выглядит обжитой. Как будто он может представить реального человека, сидящего на этих стульях и стоящего у этого окна и дышащего этим воздушным очистителем ACd. На диване лежит перекинутое через ручку одеяло, а на журнальном столике — откупоренная бутылка вина. Стайлз всегда считал Криса любителем виски — человеком, достаточно грубым и самоуверенным, чтобы сказать бармену: «Я скажу тебе, когда мне надоест», и серьезным тоже — так что ему любопытно, когда он делает глоток прямо из бутылки. Это красное вино, тяжелое с танинами, которые высыхают на языке, и оно достаточно мерзкое, чтобы Стайлз понимал, что оно, вероятно, очень дорогое. Он делает еще один глоток, морщась от вкуса, а затем берет бутылку с собой и направляется к офису Криса. Стайлз не знает тонны заклинаний, но у него в голове было много сверхъестественных жутких мурашек с тех пор, как Ногицунэ взял его на прогулку и подобрал пару вещей. Словом и жестом он снимает защитные чары на двери, а затем устраивается поудобнее, потягивая вино из бутылки, и работает над тем, чтобы взломать код оружейного хранилища Криса. К тому времени, когда он открывает дверь и вытаскивает «Глок», в голове у него появляется приятное туманное ощущение, как будто темная туча перед дождем. Ничего драматичного, здесь нет никаких гидротехнических сооружений. Просто влажное, пахнущее петрихором ожидание, тишина — предвестник и предвкушение в одном флаконе. Глок легче, чем он ожидал. Может быть, он надеялся, что он будет тяжелее и этим придаст вес этому моменту, но это не так. Его сердце начинает биться быстрее, в три раза быстрее, как стук дождя по окну здания во время грозы. В этом нет ничего необычного; он боялся большую часть своей жизни, борясь с тревогами, которые он мог только представить, и с тех пор, как когда-то психопатичный-альфа-стал-менее-психом-бетой укусил его лучшего друга в лесу, вещи, которые он мог себе представить, стали только хуже. Ему не трудно засунуть конец пистолета себе в рот, и он делает глубокий вдох, чтобы успокоить свои расшатанные нервы. Полимер липнет к языку, неприятный вкус, но не хуже вина. То, что он видел, то, что он делал, давит на его веки, когда он на мгновение закрывает глаза. Лишь на момент. Его пальцы дрожат от множества частей Стайлза, которые были вырваны и подвергнуты вивисекции, подвергнуты пыткам и снова завернуты в чистую ткань, и ему холодно — чертовски холодно — но это тоже не ново. — А, — раздается знакомый голос, и Стайлз оборачивается и видит Питера, прислонившегося к дверному косяку с ленивой улыбкой. — Так вот куда делось вино. Ему приходится вынуть пистолет изо рта, чтобы спросить: «Какого хрена ты здесь делаешь?» и Питер почти не моргает, просто склоняет голову набок, и Стайлз краснеет от того, что на Питере нет рубашки. И штанов. А чёрные трусы-боксеры, которые на нем надеты, такие тесные, что обнимают его во всех интимных местах. — Я? Видишь ли, Стайлз, меня сюда пригласили, — он отталкивается от стены, небрежно держа пустой бокал между двумя пальцами. — И это был Крис, поскольку он владелец этой квартиры, когда я проверял в последний раз. С другой стороны, ты, кажется, каким-то образом пробрался внутрь, поэтому я думаю, что имею полное право ответить на твой вопрос глубоким искренним «это не твоё грёбаное дело, что я здесь делаю» и переадресовать вопрос тебе. Вокруг черной морды блестит слабый свет, отражающийся от слюны Стайлза. — Я думаю, ты и сам можешь это понять. — Ага, — соглашается Питер. — У меня есть несколько догадок. — И? Ты не попытаешься отговорить меня от этого? — Неа. — Другого слова для этого не подобрать, он неторопливо идёт туда, где Стайлз оставил бутылку с вином, и хотя Стайлз с опаской наблюдает, он не бросается за пистолетом. — Ты умный ребенок, Стайлз. Я собираюсь предположить, что если ты находишься в том зрелом возрасте, когда… сколько тебе сейчас лет? — Девятнадцать. — Девятнадцать. Ух ты. Кажется, только вчера я похищал тебя с выпускного бала. Время действительно летит быстро,— он наливает себе бокал вина, рассматривая его темно-бордовый цвет, как будто в нем можно найти какое-то воспоминание, и, возможно, так оно и есть, потому что на мгновение Стайлз вспоминает, что на Питере была рубашка того же цвета, когда он предлагал Стайлзу Укус. — Если это кажется правильным решением, я буду считать, что ты уже взвесил все свои другие варианты. В любом случае, если в девятнадцать лет ты не можешь придумать никакого другого решения, если тебе это кажется правильным выходом, я предполагаю, что ты уже взвесил все свои другие варианты. Итак, дерзай. Вышиби себе мозги. У окна стоит кресло, в которое Питер устраивается так, как будто он сидел там много раз раньше, как будто у него есть все основания в мире устраиваться поудобнее рядом со столом Криса Арджента. Он делает глоток вина, и Стайлз видит, как его язык двигается у него во рту, пока он смакует вкус. — Ты пил из бутылки? — Может быть, — он готовится к какому-нибудь язвительному оскорблению, может быть, что-то о том, что он не пользуется бокалом, но Питер лишь на мгновение принюхивается к вину, прежде чем сделать еще глоток. — Хм. Ага. Я чувствую тебя в этом вкусе. И это… это должно быть отвратительно, но, как и многое в Питере, это просто сбивает с толку, а Стайлз устал сбиваться с толку. Он устал от стольких долгих, долгих лет борьбы, поисков ответов на вопросы, в правильности которых он только наполовину уверен. Он устал отделять правильное от неправильного, дергать за ниточку между ними и получать только мутно-серый цвет. Он устал от загадок, игр и полуправд, от того, что просыпается и обнаруживает, что его тело ему не принадлежит. Снова. Он устал от Питера, как устал от бессонных ночей и кошмарных дней и смывания крови с рук. Он устал от постоянной гонки со временем, устал защищать город, который слишком сонный, глупый и слепой, чтобы видеть, что на самом деле происходит в тенях, углах, подвалах, переулках и глухих темных лесах. Стайлз устал. Он так, так устал, глядя на пистолет в руке. — Ты собираешься просто сидеть и смотреть? — Возможно. У Криса нет кабельного. Стайлз отказывается быть втянутым в это, отказывается спрашивать, у какого взрослого мужчины нет кабельного телевидения и что он мог бы делать со своим временем вместо этого, когда ответ довольно очевиден в том, как мало на Питере Хейле надето, а его глаза весело блестят с того места, где он сидит. Питер. Крис занимается Питером, и обычно это заняло бы много времени, чтобы все как следует обдумать, но у Стайлза нет времени. Не тогда, когда звонок, который он сделал о возможном появлении вендиго на другом конце города, даём ему только немного времени, прежде чем Крис вернется домой. И Крис, по крайней мере, не самовлюбленный, скучающий, аморальный оборотень. Крис остановит его, Стайлз знает. — Ты действительно не собираешься отговорить меня от этого? — Хочешь, чтобы я это сделал? У Цицимиме была склонность нападать на детей, и Стайлз может видеть темное пятно у себя под ногтями, где ему не удалось полностью соскрести всю кровь. Он нападал на копов и докторов, беременных женщин и мужчин, которые думали, что они достаточно сильны, чтобы справиться с дьяволами и демонами, которым нравилось заполнять дыры в голове Стайлза, теми, кто жестко наседал на него и отправил его прочь, все еще мокрого и кричащего. Если он этого не сделает, всё повторится снова. И еще раз. Он только собирается прибыть в это место снова, с пистолетом в руке и вкусом пластиковых полимеров на языке. — Нет, — говорит Стайлз, и это действительно так. Пистолет, когда он у него во рту, еще более невесомый, чем раньше. Он закрывает глаза и делает глубокий вдох, преодолевая внезапный выброс адреналина. Он слышит выстрел, когда патрон входит в патронник, а затем его палец находит спусковой крючок. — Конечно, я мог бы предложить тебе альтернативу. Глаза Питера, когда они встречаются со Стайлзом, такие чертовски голубые. Он наклоняет голову, как змея перед ударом. Стайлз вообще не двигается. — Вынь эту штуку изо рта, и я тебе отсосу. Рот Стайлза сжимает пистолет так плотно, что ему приходится дышать быстро и неглубоко через нос. Питер продолжает говорить, как будто не замечая, что Стайлз в шаге от смерти. Может быть, ему все равно. — Давай сделаем это еще интереснее: если ты сможешь прожить неделю, не убивая себя, я тебя трахну. — Ты... Что? — спрашивает он, опуская пистолет на бок. — Минет. Мой рот, твой член. Но только если ты уберешь пистолет. — Стайлз воспроизводит слова Питера, переворачивая их, проверяя, где он мог неправильно понять, но нет. Питер улыбается широкой улыбкой — волчьей улыбкой — и добавляет, — Мне сказали, что я очень хорош в этом. — Но разве ты и Крис не… — блять, он не может сказать, хотя слова должны быть. Зачем еще Питеру быть здесь, в этой квартире, ранним вечером, почти без одежды? Его волосы в таком беспорядке, что Стайлз мог легко представить широкие, мозолистые руки, которые ловко управляются с пистолетом и тренируются с ножом, вытаскивая темную, тронутую серебром мягкость. Еще легче представить их вдвоем, с твердыми членами и торопливыми ртами, и ему приходится немного подвинуться, потому что у него в руке может быть пистолет, готовый покончить со всем этим, но ему также девятнадцать, и он достаточно предсказуем в своем желании, что у него уже начинает твердеть. Питер отслеживает его движения хищным взглядом, а затем его губы весело поджимаются, как будто он чувствует момент, когда отчаяние сменилось вожделением. — У нас нет отношений, если ты этого боишься. У нас есть договоренность. Мы с тобой, Стайлз, тоже могли бы договориться, — его бокал для вина не издает ни звука, когда он ставит его на деревянный пол, а затем протягивает руку. — Оставь пистолет на столе и иди сюда. В кои-то веки у Стайлза закончились остроумные шутки или болтливые колкости. Он беспрекословно подчиняется Питеру, осторожно опуская «Глок» и подходя ближе, чтобы Питер мог взять его за бедра. — Вот так, милый, — это не столько поцелуй, сколько пробегание губами по животу Стайлза — Питер вдыхает его запах, отмечает его — и даже сквозь хлопок это достаточно теплое прикосновение, так что у него перехватывает дыхание, а живот напрягается. Он не знает, куда ему смотреть или что ему делать руками, поэтому он решает поднять глаза на потолок и крепко сцепляет руки за спиной. — Эм, в патроннике патрон. Крис должен знать. Чтобы разрядить его. — Я скажу ему. Иди сюда, на кресло. Колени по обе стороны от меня. Оставайся в вертикальном положении. Несмотря на то, что это еще один приказ, ему почти не нужно его выполнять, так как Питер поднимает его и устраивает так, что его промежность теперь находится перед лицом Питера, и — бля, бля, бля — рот Питера теперь бегает взад-вперед по его ширинке, точно так же, как у него это делает живот. К нему прижимаются носом, и это не должно быть так жарко, как сейчас. Но это так, потому что это рот Питера — красивого, ебанутого, невыносимого Питера. Питера, чье дыхание резко вбирает в легкие запах Стайлза. Питера, чьи руки расстегивают пуговицу на джинсах. — Сейчас. Разве это не лучший способ провести вечер, чем самоубийство? И это так. О, черт возьми, это всё обрушивается на него одновременно. Он собирался убить себя. У него во рту был пистолет, и он собирался убить себя. Тошнота накатывает на Стайлза, превращая его желудок в пюре, когда кислый уксус опустошает легкие, а затем он наклоняется вперед, когда Питер отпускает его бедра. Ему приходится схватиться за спинку кресла, чтобы не упасть окончательно, и хорошо, что он приготовился, потому что Питер расстегивает молнию на штанах и вытаскивает его член из-за пояса трусов, и всего этого так много, слишком много и почти недостаточно. Желание, безнадежность, горе и секс создают неуклюжую смесь его эмоций, и все это застревает у него в горле. Они застревают там, и он задыхается в них, а затем уже в гигантских рыдающих вздохах, которые наполняют его голову слишком большим количеством кислорода, пока у него не начинает кружиться голова. Он издает самые громкие, самые смущающие икающие-квакающие звуки, известные человечеству, его нос щиплет так, будто из него в любую секунду вот-вот потекут сопли, а слезы — это раскаленная лава, уровень жара которой накапливается в его глазницах, но Стайлз, кажется, не может остановиться К тому времени, когда язык Питера оказывается на его члене, Стайлз уже плачет. Не тихо и не красиво. Его лицо искажается, а зубы скрипят до тех пор, пока у него не начинает болеть голова, но Питер не позволяет этому отвлечь себя. Он принимает Стайлза, сосет его так сильно, что щека впадает, и это все, что Стайлз может сделать, чтобы переждать это, позволить Питеру принять его таким, и он не может понять, что Питер получает от этого, но это чувствуется так, так, так… настолько хорошо, что Стайлз даже не может подозревать, что в нем нет ничего, кроме отчаянной благодарности. Он не продержится долго, но, судя по тому, как рука Питера работает, крутит, качает его ствол и как его рот всасывает его, кажется, в этом и есть смысл. Питер ободряюще стонет вокруг его члена, и это еще один приказ, который Стайлз должен выполнить. Он кончает так, словно из него это выбивают. Питер сглатывает, закрыв глаза, как благословение, как будто в изгибе его языка Стайлз, возможно, мог бы найти спасение — что-то, ради чего нужно жить, бороться и не сдаваться — и, возможно, он сможет. Потому что после того, как он высосан досуха, Питер опускает его к себе на колени и прижимает к себе, издавая шикающие звуки, которые мягче, чем должен был бы издавать поддающийся проверке монстр, такой как Питер. Ты у меня есть, говорит он, и теперь с тобой все будет в порядке, и, даже если это ложь, Стайлз знает, что эта ложь позволит ему дожить до следующего восхода солнца. А пока этого достаточно. Этого более чем достаточно. Это всё.