Mia Sorellina

Чезаре увлекся. Возможно, тут стоило прибавить "в очередной раз", но такой эпитет обычно фигурировал в его недельных увлечениях, переходящих, как накатывающие на берег волны. На этот же раз в его привязанности не ощущалось накала страстей и бури чувств, лишь легкий тихий бриз, в котором Чезаре чувствовал себя спокойно. Мягкие светлые локоны, скромность, за которой, однако, скрывалась пылкость, немало его удивившая, совершенно очарованные им взгляды. Что еще нужно, чтобы чувствовать себя умиротворенным и переживать монотонные угнетающие будни служителя Церкви? Брюнет и не заметил, как стал проводить с Симоной всё больше времени, вначале оставаясь на ночь, затем на совместный завтрак, а позже не отказываясь и от недолгих прогулок по садам поместья. Всё происходило само собой, и поначалу мужчина вовсе не замечал никаких перемен. Да и в чем, собственно, заключались эти перемены? Симона не звала его под венец, не клялась в неземной любви и вообще, казалось бы, ничего не требовала от свободолюбивого испанца. Наверно, поэтому Чезаре всё еще находился рядом с ней, не опасаясь, что может обидеть или, того хуже, ненароком разбить сердце девушки. Наполовину итальянка, наполовину еврейка Симона была воплощением спокойного благоразумия, а общество умных, не лишенных мудрости людей притягивало кардинала больше согретой на ночь постели. Наверно поэтому, выйдя из стен Ватикана он не особо удивился, или может, не придал значения тому, что девушка как бы случайно оказалась поблизости. Погрузившись в легкую, приятную беседу ни о чем и обо всем на свете, мужчина не замечал уже ни спёртого жаркого воздуха, ни дискомфорта ненавистной рясы, что ему обязывалось носить даже летом. Лишь случайно брошенный на прохожих взгляд заставил его резко остановиться. Этого человека мужчина узнал бы даже среди пестрой толпы Венецианского карнавала. Лукреция Борджиа увлеченно обсуждала что-то с идущей неподалеку Джулией Фарнезе, озаряя и преображая своей улыбкой всю разношерстную улицу. Чезаре уже давно не видел сестру. То занимаясь поручениями отца, то выполняя свои обязанности в Церкви, а теперь еще и подружившись, - мысленно мужчина именно так называл их связь с Симоной, с интересной метиской он будто вовсе потерял Лукрецию из виду. Это было довольно странно, учитывая, что раньше они всё равно, так или иначе пересекались. К тому же, все знали, чья Лукреция дочь, так что она могла довольно свободно ходить по всем закоулкам священной территории Рима. Но там она не появлялась. На мгновение их взгляды пересеклись, и Чезаре понял, как всё это время невыносимо, невозможно скучал. Он улыбнулся и сестра улыбнулась ему в ответ, словно и не было между ними нескольких недель расставания. И тут Симона окликнула его. Оглянувшись, Чезаре жестом попросил её подождать, вот только пока его внимание отвлеклось на спутницу, Лукреция уже успела раствориться в толпе. Когда брюнет нагнал их с Фарнезе, сестра выглядела глубоко погруженной в собственные мысли и вовсе теперь не смотрела на брата. По привычке поцеловав златоволосую макушку в маленьких изящных заколках, мужчина окунулся в такие знакомые, едва уловимые ароматы розового масла и апельсина. - Что случилось, la mia sorellina*? Тебя кто-то обидел, ангел? Скажи кто, я убью их всех, - произнес Чезаре, обеспокоенно глядя на непривычно отрешенную Лукрецию. А сам непроизвольно сжал кулаки, вспомнив о Джованни Сфорца, и жалея только, что убил его слишком быстро. После неудачного во всех отношениях брака, Лукреция сильно повзрослела, став более циничной и грустной. Это не было так заметно, точнее, не всем. Вместе с семьей сестра всё также улыбалась, но оставаясь наедине с собой, могла подолгу сидеть у фонтана, глядя на водную гладь. Однажды Чезаре застал её так, и брошенный в тот момент в его сторону взгляд вселил в него настоящий ужас и боль. Ничего не выражающий, совершенно пустой... - Что?.. Нет, конечно, нет... - казалось, Лукреция только что вышла ото сна, вздрогнув от голоса брата. Фарнезе благоразумно ушла вперед, а Чезаре сжал тонкую руку сестры, лишь сильнее встревожившись. - Почему избегаешь меня? - спросил напрямую, глядя в глаза, от которых не уйти. Чезаре всегда отличало умение быстро улавливать суть, видя людей насквозь. А в своих неловких объяснениях Лукреция вообще не имела шанса спрятаться. Она опустила взгляд, тем самым проигрывая невидимую битву, а когда снова посмотрела на брата, он заметил в нем нечто незнакомое. Но только после заданного вопроса мужчина догадался, что это было. Раздражение. - Ты и та девушка... Ты женишься на ней, Чезаре? - спросила Лукреция, упрямо вздернув подбородок, как делала всегда, когда пыталась скрыть тревогу. Выдохнув, священнослужитель мысленно досчитал до десяти, чтобы не рассмеяться, хотя серьезное лицо, всё же, удавалось сохранить с трудом. Чего он только не напридумывал себе за эти несколько минут! Самым страшным стало предположение, что Лукреция решила отгородиться он него также, как и от всех мужчин, что, не без усилий отца, сватались к ней в последнее время. Прировняла их всех к ублюдку Сфорца, больше не доверяя никому, в том числе и собственному брату. - А ты что же, ревнуешь? - лукаво спросил и тут же получил ощутимый тычок в бок, что на мгновение прервал последовавший за этим звонкий смех. Но когда сестра уже с нескрываемым раздражением вырвала руку, собираясь снова сбежать, мужчина тут же стал серьезным. - Ты разве забыла? Я же говорил, что ни за что не женюсь. - Тогда брось её... - обернувшись, Лукреция прикусила губу, будто совсем не собиралась произносить такие слова. - Она тебе не подходит. Если бы подобное, не приведи бог, ему сказал Родриго, да что там отец, даже Ванноццу Чезаре не стал бы слушать. Никто не смел ему указывать как жить и с кем общаться. Никто кроме маленькой, милой и нежной сестры, что стояла перед ним в расшитом золотом платье, будто все лучи солнца купались в её сиянии и смотрела также больно и страшно, как тогда... Небесные глаза отражали отголоски той пустоты, что навсегда поселил в нее Джованни Сфорца, - беспомощный страх одиночества наедине с собственным кошмаром. Боже, как же она была тогда одинока, если бы он только узнал раньше!.. Да Чезаре готов был и со скалы броситься, лишь бы выскрести из её сердца эту темноту. - Конечно. Всё что скажешь, сестрёнка... *** Объясниться с Симоной Чезаре смог лишь на следующий день. Как назло, сразу после встречи с Лукрецией его вызвал к себе отец, поручив проследить за очередным врагом семьи, мелкой пешкой, за которым они с Микелетто, тем не менее, пол ночи гонялись вдоль узких улочек Рима. И как назло, следующий день оказался праздником урожая, о котором Чезаре, погруженный в интриги и внутренние распри, что достали его не меньше, чем вся Католическая Церковь, совсем забыл. Естественно, семья Борджиа открывала самый шикарный прием. И само собой, Симона была там. Прощание вышло кратким, но сокрушительным. А еще мужчина узнал, что к нему привязались больше, чем ему хотелось бы... Бал был в самом разгаре, когда Лукреция, словно лесная нимфа, облаченная в легкий как перышко зелёный шелк, подбежала к хмурому брату. И тут же согнулась пополам от едва сдерживаемого смеха. Чезаре до последнего стойко сохранял хладнокровие, но и сам, в конце концов, не удержался от улыбки. Никогда не мог удержаться рядом с Лукрецией, что мгновенно заряжала своим позитивом любого, на кого обращала внимание. - Бросить девушку в самый разгар праздника, — это же чудовищно, Чезаре, - погладив брата по алеющей щеке, сказала Лукреция с открытым укором, в которое можно было даже поверить, если не обращать внимание на чертинки в глазах. - Я так ей и сказал сестренка, правда без такого сарказма, - признался мужчина, притянув к себе свое светлое лето, пахнущее апельсинами и розами. Она была его светом, он — её тенью, и никто ничего не изменит. - Я чудовище, повеса и плут, не достойный внимания столь умной и прекрасной сеньориты, к тому же моя сестра сказала... - Чезаре! - шутливо толкнув брата, Лукреция нахмурилась. - Если бы ты любил её, я бы не стала мешать... Она правда была прекрасной?.. - Не прекрасней тебя, и никого я не буду любить сильнее, - промолвил Чезаре неизменной клятвой, что говорил сестре каждый день при любой возможности. Когда будил её по утрам, целуя в лоб, когда сидел рядом за столом или у постели, когда у неё была лихорадка, когда она грустила, шутила, плакала... И сейчас, уведя её из под носа надоедливых женихов, закружив в танце, он любил и будет любить всегда. - Только больше не сбегай от меня, il mio amore**, мое чудовище... *моя сестренка. **моя любовь.