И кофе, что лучше наркотиков

Холодный дождь барабанит по серым крышам грязных каменных домов. Завернуть за угол через два квартала, перебежать через дорогу, чтобы найти глазами светофор, который обычно в это время года мигал только жёлтым цветом – чинить власть имущие его не собирались – и прятаться среди низких построек гаражей, сквозь дороги которых были положены деревянные доски, но даже они размякли от постоянных ливней, бьющих, кажется, не только по черному капюшону, обведенному красной каймой, но и по самой душе. Он почти запомнил этот маршрут – правда, иногда сбивался на поворотах, но это ничего не значило, пока он шёл один. В компании одного конкретного человека было бы неловко, знай он, как часто Люциус гулял этой дорогой, чтобы добраться до работы своего друга поскорее. Тёплый жёлтый свет, льющийся на мрачные силуэты прохожих из окон напоминают ему о том, что он на финишной прямой. Что вот, спасительное золото – если постараться, его можно было ощутить на кончиках пальцев. Он словно наркоман взбирается по ступенькам, вглядываясь в название заведения, но эта мысль проносится у него перед глазами чем-то совершенно ненужным. Он вовремя дёргает за дверную ручку, тянет её на себя. И почти сталкивается со стильно одетой девушкой. Она держит в руках кофе и не замечает его, когда выныривает из дверного проёма. Люциус больше не хочет медлить, когда ныряет в тепло помещения. Он трясётся, будто промокший зяблик, но уверенно спешит к стойке, возле которой особенно лениво стоит бариста. На часах позднее время и он опустил глаза в телефон – блики на его азуритовых глазах выдают это маленькое преступление, но Люциус только улыбается и левино покачивается на пятах, когда подходит к столу и кладёт на деревянную поверхность локти. – Тебя опять задерживают? – его голос сквозит пустой насмешкой, в которой его друг бы никогда не различил откровенное издевательство. Потому что его там и не было. – Ммм, да, – парень ведёт плечом, совершенно не испугавшись голоса Люциуса. И не поднимая на него глаза. Это должно ударить по самолюбию человека, но вместо этого разжигает азарт. Люциус, в общем-то, был очень азартным человеком. – Сегодня я работаю в две смены. Ну, зарплата тоже будет за две. – То есть, ты здесь на всю ночь? – Брови Люциуса сходятся на переносице и он почти уверен, что парень перед ним замечает это. Но виду не подаёт. Почти. Острый взгляд видит подрагивающие уголки губ, которые старательно пытаются подавить, не изгибаться в улыбке. – Ммм, нет. – Лололошка наконец поднимает брови, стягивая свои огромные – слишком большие для его маленьких ушей и, наверняка, настолько неудобные, насколько объемные – наушники себе на шею. Поправляет фартук и улыбается той улыбкой, которая у каждого баристы отточена идеально и слишком уж тошнотворно. – Я работал с утра. Скоро будем закрываться. Ты хочешь что-нибудь? – Ага, угадал. Забрать тебя отсюда, посадить в хорошее такси и отвезти в свою квартиру на всю ночь. Я знаю, как ты любишь прыгать по грязным и вонючим лужам, добираясь до той крысиной норы, где сейчас живёшь. – Не угадал с будущим. На улице не такой уж и сильный дождь. – Лололошка – как гласит наклейка на его фартуке – отмахивается от этого предложения, но его голос растворяется в шуме ливня за их спинами. Кто-то открыл дверь и запустил эти отвратительные звуки внутрь. Холодок пробирается Люциусу под кожу, и он ежится, сморщив лицо гримассой боли. – Ненавижу любой дождь. Даже самый маленький. Я буквально тухну, когда он начинается. Настолько я горячий, не считаешь? – Он вовремя собирается, чтобы улыбнуться. И улыбка с лица баристы пропадает, сменяясь вековым раздражением, которые ему всегда было так забавно наблюдать. – Я тебя обидел? Где улыбка? Ты больше не рад лицезреть самого меня? – Быть вежливым – моя гребанная работа, Люциус. И я могу выгнать тебя отсюда. Ты людей пугаешь своим образом. – Что не так с моим образом?! – Люциус щурится, повышая голос и поднимаясь на руках со своего места. Лололошка смотрит на него почти снисходительно. Он машет рукой, и эта мысль покидает его мозг. – Тем, что ты выглядишь как хиппи, сбежавший из ордена мафии или что-то вроде этого дерьма. – Забей, цыпленок. В этой дыре сейчас нет буквально никого кроме нас. Я считаю, этим стоит воспользоваться. – Он играет бровями и мысленно ликует, когда на лице Лололошки выступают редкие пунцовые пятна. – Я всё ещё могу выгнать тебя. – Но ты меня любишь. – Люциус тянет гласные, откровенно наслаждаясь реакцией баристы. Его холодная решительность выглядит лучше любых взрывов эмоций и особенно увлекательно – испытывать этот лёд на прочность. – Умри. Он улыбается, забвенно вздыхая и молча продолжая смотреть за Лололошкой, который, едва глянув на часы, принялся собираться, чтобы выбраться вовремя. С недавних пор, когда их отношения перешли на другой уровень, возникло негласное правило – Люциус забирал его с работы. Иногда проводил до дома безопасным путем, другой раз почти против воли сажал в машину и вёз в свою квартиру, расположенную прямо в центре города. Люди опасались Люциуса – его прошлое и недолгая бандитская деятельность, преследуемая правосудием собственного отца, отпечаталась в истории посвящённых в дела наркоторговли как «мутное время Даливарики». С этим человеком было трудно иметь дела из-за его скверного характера и порой инфантильных суждений. Он даже попадал несколько раз в тюрьму! По большей части, конечно же, условно. Собственный отец и верный друг-адвокат со слишком простой на слух фамилией вызволяли его почти регулярно. Он баловался наркотиками недолго. Примерно до того момента, пока в его жизни не появилось кофе. Точнее, он открыл для себя, что кофе может быть не горькой жижей, которую в его детстве пил отец по утрам, читая новостную газету перед тем, как уехать на работу – и однажды он даже дал Люциусу попробовать кофе, но ребёнку не понравилось – а чем-то воздушным, что остаётся на губах лёгкой плёнкой, и слизнуть её желание пересиливает все, что только возможно. Ну, наверное, ещё немного дело было в человеке, который этот кофе готовил. Но Люциус бы никогда не признался в этом из-за своего самолюбия. Лололошка кладёт руку ему на плечо и слегка трясёт. – Ты же приготовишь мне тот потрясающий латте, когда мы приедем домой? – «Домой»? – Густая и тёмная бровь Лололошки изгибается, а потом он раздражённо фыркает. – Я не живу у тебя, Люциус. – Пока что не живёшь. И не цепляйся к словам. – Люциус подмигивает ему и пихает в ребро локтем, пока второй рукой набирает номер своего водителя. – Ну так, что? Приготовишь? – Возможно. Если у меня будет настроение и свежие ингредиенты. – О, цыпленок, ты можешь не беспокоиться об этом. Ради твоего латте я готов продать все свои подсобные запасы конопли, чтобы скупить самые вкусные рецепты мира и отсортировать каждый по качеству. – Он на несколько секунд замолкает, пока не раздаётся голос водителя. Люциус быстро объявляет ему адрес, и телефон снова гудит, сообщая о том, что вызов завершён. Он смотрит на Лололошку и парень закатывает глаза, криво улыбаясь. – Ты безумец, Люциус. – Я всего лишь буду воспевать твою сексуальность каждую секунду, пока мы будем лежать в одной кровати и смотреть те убогие сериалы, с которых ты так угараешь и течешь. – Ты же знаешь, что я убью тебя во сне? – Ты этого не сделаешь. Никогда. – Шанс того, что тебя убьёт твой гей-любовник-бариста ужасно мал, но никогда не равен нулю. Запомни это. – Ты пользуешься крупицами моей совести прямо сейчас, зная, что я не выброшу тебя на улицу из-за дождя? Как подло. Я разочарован. Всё, во что я верил, было ложью. – Ты совершенно прав. Я иду домой сам. Лололошка делает шаг вперёд, и Люциус ловит его за капюшон рукой, оттягивая к себе и ставя на место. Парень дёргается, но не сильно сопротивляется этому давлению. Хотя его лицо определённо выражает все девять кругов ада. И Люциуса также откровенно ведёт от этих эмоций, спрятанных на дне озера его глубоких глаз. – Не выебывайся. Машина уже подъехала. Смотри, там фары. Сейчас она начнёт нам сигналить. Не будь мокрым зябликом как я и полезай быстрее. Лололошка улыбается ему в следующую же секунду. Он осматривает свое рабочее место, убеждаясь, что ничего не не забыл, и проходит вперёд, когда Люциус открывает перед ним дверь. Возможно, дело не только в кофе. Но Люциус никогда в этом не признается. Даже себе.