Это вино бы пил

Кэйя любит приходить неожиданно — причем именно тогда, когда Дилюк разрешает себе немного расслабиться и подменить Чарльза за стойкой. Он вваливается в самый разгар веселья — хищно обводит притихших рыцарей Ордена взглядом, улыбается всем и никому одновременно, а потом, поведя плечами, подсаживается к случайной компании. И его везде принимают. Дилюк не устает этому удивляться — более раздражающего, более самодовольного, нахального, беспринципного рыцаря Ордена нужно было еще поискать. Альберих, казалось, впитал в себя все грехи, которые только можно было; но одной только улыбкой он мог к себе расположить. Про армии поклонниц капитана кавалерии Дилюк слышал только краем уха — так, выхватывал иногда из сонма городских сплетен, которые проходили сквозь его руки, - но не придавал никогда этому значения. Конечно, у Кэйи будет армия поклонниц. «И поклонников», - хмыкает внутренний голос Дилюка, когда он краем глаза наблюдает за тем, как к столу, за которым вольготно расположился Альберих, привлекая к себе внимание глупыми шутками и выдуманными рассказами о деде-пирате, подтягивается молодежь-новобранцы. Кажется, он тоже таким был — придурковато-восторженным. Только те времена вспоминаются с трудом — будто бы сквозь туманную пелену. Дилюк наблюдает, как хмелеет Альберих — его движения становятся более плавными, тягучими, текущими. Он осматривает всех взглядом победителя — свысока, чуть с насмешкой, внимательно прислушиваясь к пьяным похвальбам остальных рыцарей, изредка вставляя едкие замечания. Он смеется заливисто и нарочито громко, запрокидывая голову и демонстрируя незащищенную шею — будто бы провоцирует. Демонстрирует себя — мол, смотри, каков я. Что ты отдашь за то, чтобы коснуться? Что ты отдашь за то, чтобы я просто позволил тебе смотреть? Дилюк только улыбается понимающе — и не ведется. Он ответит чуть позже на все вопросы, а пока не время. Не сейчас. Дилюк протирает столы и переворачивает стулья — рутина успокаивает. Отмечает стыдливо ссыпанные в горшок с цветком осколки разбитой кружки — и недовольно хмурится. - Что-то не так? - Кэйя одновременно и выглядит, и не выглядит хмельным — немного раскрасневшийся, встрепанный, с осоловевшим, ленивым и сытым взглядом — как будто разнеженный, заласканный. Измотанный. Дилюк смотрит на него оценивающе: отмечает капли пота в яремной впадинке, замечает красивые тонкие пальцы, демонстративно поглаживающие ножку бокала с недопитым вином, взглядом ласкает тот самый изгиб шеи, который сводит его порой с ума. Дилюк расслабляется и расправляет плечи. - Красуешься? - Альберих склоняет голову на бок и одаряет его восхитительной лисьей улыбкой, едва прищуривая глаз. - Красуйся, красуйся. Мне нравится. Дилюк давно не красуется — он и без того осознает, кто он и что из себя представляет. Ему просто нравится чувствовать на себе внимательный изучающий взгляд Кэйи — когда тот скользит по плечам (и едва заметно одобрительно ухмыляется), потом — по рукам, затем — жадным взглядом облизывает длинные ноги, а потом, словно испугавшись, что его заметили, резко смотрит пронзительно в глаза. Дилюку иногда кажется, что одного только этого внимательного взгляда, в котором танцует первобытное желание, достаточно, чтобы он потерял голову. Грудь распирает и перехватывает дыхание — Дилюк чувствует покалывание в кончиках пальцев и неосознанно сжимает воздух: ему хочется, до абсурда сильно хочется, сжать горло Кэйи, чтобы от пальцев остались следы, и целовать-целовать-целовать этот трижды проклятый рот. - А повернись-ка, - смеется Кэйя, не отводя жадного взгляда. - И нагнись. Если красуешься — то красуйся везде, дорогой Дилюк. - Больше ничего не желаешь? - Рагнвиндр только приподнимает бровь, будто бы его и в самом деле удивляет нахальство Альбериха. - Желаю, - Кэйя откидывается на стуле, демонстративно расстегивает рубашку и широко расставляет ноги. Предлагает. Разрешает. Позволяет. Дилюк чувствует свою исключительность — она трещит разрядом на кончиках пальцев, вырывается хриплым дыханием, заполошно заходится в стуке сердца. Дилюк за три широких шага успевает дать ответы на вопросы о том, что он готов отдать за этого невозможного. Весь мир и еще немного впридачу. Кэйя съезжает чуть ниже, когда Дилюк подходит вплотную. И смотрит снизу-вверх — как будто вызов бросает. Усмири меня. Дилюк пальцами приподнимает его лицо за подбородок — всматривается в приоткрытые алые губы, внимательно слушает тяжелое дыхание с присвистом, взглядом ласкает скулы. - Ма-а-астер Дилюк, - Кэйя зазывно улыбается, и Рагнвиндр с трудом удерживается от того, чтобы не упасть перед ним на колени. «Мастер» он тянет так, словно в этом слове — и горячая просьба, и знойное обещание, и легкий упрек, что так долго, так медленно, так… Дилюк теряется в собственных мыслях — наклоняется и целует легко и невесомо нахальные губы. Он давит руками на колени Кэйи, чтобы тот расставил их сильнее — и с готовностью опускается между, не разрывая зрительного контакта. Ему так хорошо возле него — будто бы цельные. Будто бы парные. Он гладит сильные ноги — и сквозь плотную ткань брюк чувствует болезненный жар. Кэйя тихо стонет, чуть склонив голову набок; он нетерпеливо ерзает, едва заметно подкидывая бедра навстречу чужим рукам, и Дилюку кажется, что он смог бы вот так просидеть не одну вечность. Немногим раньше он был таким же — нетерпеливым. Как только закрывалась дверь за последним посетителем, он набрасывался огненным вихрем — подминал под себя, кусал, рычал, рвал — и Кэйя только заливисто смеялся, жадно цепляясь за него. Теперь Дилюк… Вырос. Научился смаковать. Научился находить красоту в тягучих ласках, как сейчас: когда можно ласкать, не раздевая, обдавать горячим дыханием и не прижиматься губами, цеплять зубами свободные участки кожи и тонуть в тихих сдерживаемых стонах. Кэйя вырос вместе с ним: не кидался сразу, не раздевался сам — покорно ждет, что дальше. Охотно довольствуется тем, что дает ему Дилюк: и тает. - Я же сейчас… - бормочет Кэйя, когда Дилюк с нажимом проводит по натянувшимся в районе паха брюкам, а потом разочаровано стонет, когда тот отдергивает руку. Дилюк хочет на него молиться: раскрасневшийся, встрепанный, поверхностно дышащий — и безмерно прекрасный. - Всегда ты так, - хмыкает Кэйя, прикрывая глаза и тяжело дыша. Он похож на божество; Дилюк бездумно целует его руки, прикусывая костяшки пальцев, и думает, что если бы было можно — он бы остался возле его ног навсегда. - Ну? - Альберих шутливо хмурится, закусывает губу — и Дилюк в самом деле думает, как швырнуть мир к его ногам. За его улыбку — не сложно. Совсем немного попотеть придется, но зато потом Кэйя будет заливисто смеяться, сжимая его ладонь; потом благодарно взглянет и прижмется лбом к его лбу. Скажет, что любит. И обязательно добавит: «Мерзавец». - Вставай, - хрипло произносит Дилюк, поднимаясь самостоятельно. Мир немного качается — то ли от того, что от самого Кэйи пахнет вином (красное, полусладкое — сделанное из сладко-кислого винограда, спелого, наполненного терпким соком — только тронь ровный бочок, только прикоснись губами к туго натянутой нежной кожице, и она прорвется) вперемешку с морозной свежестью, то ли потому, что он сам дышит через раз. Кэйя поднимается плавно — и немного демонстративно. Красуется. С довольной сытой улыбкой встает — и специально вскользь проводит пальцами по тяжело вздымающейся груди Дилюка. - разворачивается к нему спиной (и задевает прядями волос его лицо — тоже специально) и наклоняется, грудью укладываясь на стол. Дилюк как личность кончается где-то посередине между тем, как Кэйя поворачивается, и как наклоняется. Где-то в середине этих плавных, чуть покачивающихся движений Дилюк тяжело вздыхает и разрешает себе. Он жадно прижимается к узкой спине — и ему плевать на слои ткани между ними. Кусает плавный изгиб шеи — Кэйя только сдавленно шипит, вытягивается, цепляется тонкими пальцами, за стол и подается бедрами наверх, притираясь и умоляя, но Дилюк продолжает терзать: кусает до красных отметин (которые умопомрачительно смотрятся на смуглой коже, но Дилюк в этом никогда не признается, потому что Кэйя начнет его этим нагло шантажировать), а потом невесомо целует; с нажимом проводит языком по бьющейся жиле, нежно прихватывает мочку уха — а сам на себя тянет за волосы, заставляя шипеть и хрипеть. Лезет руками под рубашку — пальцами торопливо проходится по ребрам: сжимает и давит, стремясь оставить как можно больше следов на Кэйе; следов, которые никто никогда не увидит. Дилюку хочется — до чешущихся десен хочется, - впиться посильнее в нежную бархатную кожу; чтобы до крови. Попробовать ее на вкус — и вправду ли она такая же сладкая, как и стоны самого Кэйи? И сделать на основе ее вино: сладко-горчащее, с привкусом солнечных цитрусов и морозной мяты. Это вино он бы пил. Это вино он бы смаковал. Но пока он целует шею, вслушиваясь в сдержанные всхлипы Кэйи, и трогает его везде, где только можно. Он лихорадочно вжимается бедрами в ладную задницу: Альберих только одобрительно стонет, шепчет что-то похожее на: «Ну же!» - но Дилюк его не слушает. Ему и так хорошо. Ему просто чудесно от ерзающего под ним Кэйи — неуловимого, когда вокруг есть кто-то еще, и такого охочего до ласки, когда они остаются наедине. Ему просто божественно от ощущения бархатистой кожи под пальцами и губами, от тихих стонов, от подрагивающих бедер. - Ма-а-астер Дилюк, - всхлипывает Кэйя роняя голову на руки, весь сжимается — и Дилюк покорно кусает беззащитную шею, вдавливается бедрами и глухо, по-животному рычит. Дилюк чувствует, как дергается Альберих под ним: коротко стонет — раненной птицей, - тянет шею, болезненно жмурится и расслабляется, мелко дрожа от напряжения. Ему самому много не надо: ему хватает пары движений, чтобы позорно испачкать штаны. Ничего, лениво думает про себя Дилюк, ничего. Заставит Кэйю стирать руками. Голышом. В реке.