бог смерти и король поднебесья

– А убить? – с улыбкой спросил его Ран. Ханма поднял на него туманный взгляд – такой туманный, будто сигаретный из раза в раз шёл не в лёгкие, а прямо в глаза. – Убить бы ты ради скуки смог? Они с Ханмой сидели на диване – близко-близко друг к другу. Ханма чувствовал, как пальцы Рана скользили по его шее – вверх-вниз. Тонкие длинные пальцы чертили путь в бесконечность – такими нескончаемыми казались эти слабые ласки. Ханма даже растерянно подумал, что рано или поздно Ран протрёт в нём дыру. – Ради скуки? Или из скуки? – усмехнулся проходящий мимо них Риндо. Ран бросил в его сторону закончившуюся пачку сигарет. – Я что, виноват в том, что ты разговаривать не умеешь, а? – Мы не будем ссориться на глазах у гостя, – помолчав, сказал Ран. Только его недобрая улыбка говорила о чём-то совершенно обратном – и любому, кто знал о таком человеке, как Ран Хайтани, стало бы страшно. Но Риндо привык – привык то ли защищаться, то ли держать ужас перед братом под контролем. А Ханма… Ханме Шуджи было всё равно. – Гостя, да, – пробормотал Риндо, подбирая пустую пачку из-под сигарет. Он осмотрел её, красную, помятую, покрутил в руках, а потом бросил в плечо Ханме. – Пусть платит за аренду. – Он го-о-сть. – Тогда пусть платит хотя бы за винстон. Ханма проводил его равнодушным взглядом. Он теперь наблюдал за миром сквозь полуопущенные веки. Казалось, что «преступление» и «наказание» на его руках посерели. Оскал смыло с узкого лица, и, если ему надо было улыбнуться, он вытягивал губы в тонкой, сдержанно-печальной улыбке – в ней не было ничего от того человека, которого знали в Мёбиусах, Вальхалле или Томане. В ней не было ничего от человека. Но для Рана он был гостем, дорогим гостем. Он был для него таким же развлечением, каким для Ханмы раньше были остальные люди. Ран игрался с его ответами, говорил с ним – вообще не умолкал. Его болтовня и пустые размышления отдавали белым шумом. Но в этом бесконечном и ровном шуме чужого голоса было что-то успокаивающее. Хотя явно серое и мёртвое. – Не слушай этого маленького засранца, – пропел Ран, обнимая Шуджи за плечи. Он положил подбородок на его плечо и прошептал ему прямо на ухо. – На самом деле, у него очень доброе сердце. Ханма криво улыбнулся – Ран его провоцировал. Он знал, что Ханма изуродовал чужую «красивую смерть». Он угрозами и парой чётких ударов в солнечное сплетение напросился в морг – и он видел всё, что делали с телом Кисаки. Странно, Ханма никогда не видел его без одежды – а под ней-то Кисаки оказался обычным мальчишкой. Ханма не отрывал своих глаз от работы патологоанатомов. Его должны были кремировать – так что из него должны были вытащить все внутренности. Ханма наблюдал за тем, как кромсали и потрошили его несбыточную мечту на нескончаемое веселье. Он почему-то знал – не умри Кисаки, веселье бы не кончалось никогда. Они нашли бы лекарство от смерти, они развлекались бы до последнего дня вселенной. Он, как настоящий Бог смерти, даровал бы Кисаки вечную жизнь – он чувствовал, что он мог. Но всё закончилось, и он равнодушно – потому что эмоций в опухших от слёз глазах не осталось – наблюдал за тем, как из Кисаки доставали органы. Он долго смотрел на сердце. Испуганный патологоанатом, который, видимо, заподозрил в Ханме какого-то изврата, потом показал ему, как выглядит обескровленное сердце. Обескровленное сердце Кисаки не было похоже на то, что могло когда-то биться в этой груди. В нём не было воли, в нём не было сильной подлости. Обескровленное, почти белое сердце казалось чистым, даже добрым. Первые несколько недель сожительства с Хайтани Ханма ещё не разглядел своим затуманенным взглядом того, кем на самом деле был Ран. Ему казалось, что он мог делиться, что он имел на это право. Что раз был голос, значит, были уши. Он сказал: странное такое сердце. – В чём веселье – знать, способен ли я на убийство? – спросил Ханма, посмеиваясь – принуждая себя смеяться. – Может, у меня на тебя грязные планы? – Ран, глянув на дверь в спальню Риндо, поцеловал Ханму в висок и потёрся носом о его щёку. – Может, я хочу посадить Бога смерти на цепь и держать его у себя, как домашнего пёсика. А как только появятся неугодные – отпустить поводок. И ты, изголодавшийся по чужой боли, набросишься на всех моих врагов. А я отмою тебя от крови. – Хайтани, – Ханма качнул головой, отстраняясь от Рана, – я не стал бы убивать ради тебя. – Не стал бы убивать ради меня. А меня бы убил? – с неподдельным интересом поинтересовался Ран. Ханма повернул лицо к Рану. Хитрая улыбка, хитрый взгляд – Ран был серым, конечно, мёртвым, но при этом совершенно живым. Это не пугало – Ханму уже ничего не пугало, – но ему это не нравилось. У него ещё были силы на то, чтобы испытывать неприязнь – а неприязнь он испытывал ко всему вокруг. – Не нарывайся на ответ, – сказал Ханма, наклоняясь к Рану. – Я практик, а не теоретик. – Мне просто интересно-о-о, – рассмеялся Ран. Он протянул руку к Ханме и растрепал его чуть отросшие волосы. Ханма больше не укладывал их, и они мягкими, чуть волнистыми прядями падали ему на лоб, уже даже на глаза. А потом Ран схватил его за чёлку и дёрнул на себя. – И ты всё равно мне ничего не сделаешь. Ты бывший Бог смерти. Ханма закусил щёку, растянул губы в приторной улыбке. – А ты – помешанный на бывшем Боге смерти изврат. – Оу! – Ран вскинул брови и снова дёрнул его на себя. – Расскажи мне поподробнее, Шуджи. Обожаю, когда ты треплешься обо мне. В этом был весь Ран – эгоистичный, самовлюблённый Король Поднебесья. Ханме понадобилось некоторое время прежде, чем он понял – в интересе к нему, к Ханме, заключался интерес Рана Хайтани к самому Рану Хайтани: «Интересно, что я выдумаю на этот раз!» Раньше у Бога был шут, теперь его храм и его громкое имя попали в королевские руки. Красивые руки, они могли бы развлекать Ханму раньше, когда-то. Рана было бы интересно ломать. Но в Ханме сгнило всё – не только интерес, но и желание интереса. В нём разлагались остатки былого величия. И поэтому он теперь послушно делал то, что ему говорил Ран. Несложно было понять, чего тот хотел – он хотел всегда одного, он хотел собственное удовольствие. Под ними скрипнул диван – самый обычный диван в самой обычной квартире, и не скажешь, что на нём сидели Бог и Король. Ханма повалил Рана на спину, залез холодными ладонями под его кофту. Его пропахшие сигаретами пальцы мяли светлую, почти что белую кожу, делились никотиновым запахом. А Ран, наверное, думал: «Я делаю что-то невероятное». Это читалось по его глазам – он смотрел на Ханму, как король смотрит на простолюдина, желая развлечься с ним. Он чувствовал свою власть, он чувствовал свою неприкосновенность. Он был настолько неприкосновенным, что можно было только и делать, что касаться его, – такая вот глупость. Гибкое тонкое тело льнуло навстречу, и Ханме даже в какой-то момент показалось, что его прикосновения не принадлежат ему: Ран был настолько отзывчивым, что собственные руки казались лишь уродливым отростком чужого тела. Страшно такое представить. Всё это так… (Ханма широко улыбнулся и мазнул языком по чужим губам) Всё это так некрасиво. И даже неинтересно. Потому что Ханма знал всё, что будет делать Ран. Какой же он примитивный – нет никого примитивнее самовлюблённых королей. Шуты намного лучше. Они никогда не трахались по-настоящему, только тёрлись друг об друга – кончали в трусы, как школьники, а потом лениво плелись в прачечную, чтобы закинуть туда грязное бельё и постирать его до того, как Риндо что-то заподозрит. Рану нравилось повторять, что Ханма трахает его не членом, а словами. – Изврат, изврат, – напевал Ханма на ухо Рану, разводя его колени и пристраиваясь между его ног. – Развлекаешься с никому не нужной малолеткой. Ран одобрительно постанывал, чувствуя, как Ханма начинал двигаться – сначала просто потираясь, а потом толкаясь так агрессивно, словно они ебались по-настоящему. Возбуждённый член – Ханма ничего не мог поделать с реакцией собственного тела – проходился по промежности Рана снова и снова, и каждый из них знал, что представлял другой. – Дразнишься, как настоящий моральный ублюдок. В тебе так много грязи, что единственный выход для тебя – заглотнуть побольше чистящего средства. – Ханма, оттягивая воротник кофты, покрывал укусами чужие ключицы. Он прокусывал кожу, он знал, что это было больно. Он знал, что Рану нравилось это – не то, что Ханма делал ему больно, а то, что он позволял Ханме делать ему больно. – Я бы сам напоил тебя отбеливателем. – Толчок, толчок, толчок. Они заглянули друг другу в глаза. Ран выглядел восхищённым – он был настолько восхищён самим собой, что это даже не казалось мерзким. Это казалось максимально естественным. Жизнь с Раном испортила представления Ханмы о том, что такое норма. – Напоил бы, – повторил Ханма, толкаясь сильнее и быстрее. – Из губ в губы? – промурлыкал Ран, толкаясь навстречу, изгибаясь всем телом. – Из губ в губы. Хочешь? – И ты убил бы меня? – восторженно спросил он. – Шуджи… Он мог бы убить его. Из скуки? Из интереса? Скорее так, от безделия, без цели. У него не было цели – не было цели даже унизить Рана этой правдой. Так что Ханма ответил: – Убил бы. Я бы воскрешал тебя из мёртвых и убивал снова и снова. Одна королевская смерть за другой. – Расскажи, Шуджи, – проскулил Ран, закидывая голову. И Ханме даже не казалось странным то, что Ран был поглощён собой настолько, что с радостью слушал фантазии кого-то, кто собирался убить его. – Я бы поил тебя чистящим средством, как дорогим алкоголем. Я бы вскрыл твоё брюхо и съел бы твои органы. Я бы… – Он задыхался. Слепые импульсы удовольствия пронзали всё его тело. Он знал – это была реакция лишь на физический контакт. Слова были для него пустыми, Ран был для него ничем. Он просто стимулировал свой член тем, что потирался им о чью-то хорошенькую задницу – вот и вся романтика. – Я бы вырубил тебя. – М-м-м?.. – протянул Ран, пытаясь сосредоточить на нём свой расфокусированный взгляд. – Ты же не хочешь, чтобы тебя трахало такое ничтожество, как я? – Толчок, толчок, толчок – представь, представь, представь. – А я бы вырубил тебя. – Да-а… – протянул Ран, хватаясь за его плечи, вцепляясь в него аккуратными ногтями. – Боже, Шуджи… Ты… Ты бы… – Скажи сам, – шепнул Ханма ему в губы. Это был их алгоритм: начинал Ханма, заканчивал Ран. – Ты бы… Быстрее, чёрт, да-а-ах… Ты бы изнасиловал меня, и… М-м-м, ты бы бил меня в процессе, ты бы… порвал меня и… ты бы оставил так много меток на моём теле, так много спермы во мне, что никто бы не сомневался в том, что кто-то трахал меня до того, как… А-а-ам, ещё, ещё, пожа… До… До того, как меня убили, да, Шуджи… Ты бы задушил меня своими руками… И сбежал бы, как настоящий Бог смерти. Или… Или ты бы продолжал трахать мой труп? – У него закатились глаза. – И вошёл бы Риндо. И он убил бы тебя… За меня… За… За то, что ты трахнул меня… Такое ничтожество, как ты. Ме… – Он зажмурился. – Меня!.. – И, содрогнувшись всем телом, кончил. Ханма оттолкнул Рана от себя и, даже не посмотрев в его сторону, встал с дивана и ушёл в туалет. Он запер дверь, стянул с себя штаны и нижнее бельё и стал себе мастурбировать – быстро, почти грубо. Ему просто надо было избавиться от стояка, не больше. В голове не было ни одной фантазии, и лишь сладкая дрожь, которая время от времени шла по его телу, говорила, что он удовлетворял себя, делал себе хорошо. Он кончил, негромко простонав. Он открыл дверь и вышел в зал, чтобы помыть руку в ванной, но его тут же схватили за плечи и толкнули в сторону прачечной – небольшой комнаты с бельевой корзиной и стиралкой. Ран, посмеиваясь, закрылся на замок и знаком сказал ему молчать, хотя Ханма и не собирался ничего говорить. – Риндо вышел за кофе. Пришлось прятаться. Он же не должен увидеть своего братика, затраханного кем-то вроде тебя. Ханма криво усмехнулся. Ран потянулся к нему и поцеловал его сжатые губы, не особо расстраиваясь тем, что Шуджи не хотел углубить поцелуй. В конце концов – Королём был он, неважно, о чём думал Ханма. А Ханме, как Богу, было абсолютно безразлично, о чём думал обычный человек с короной на голове. Он был создан и покинут. А эгоизм Рана отказывался в него верить.