О чем горят свечи

Храмы здесь большие и красивые — замечает Николай. Здесь холодно и пол скрипит так противно под его армейскими ботинками — замечает Николай. Он в Японии вообще то недавно, здесь не так уж всё и отличается от его родного города в России, теплее здесь только — вот что радует, и то не всегда. Тепло здесь редко. Зато дожди явление частое и привыкает к нему Яновский не так уж и долго. Да и работа его этого не просит, привыкнуть к дождю — дело на раз плюнуть. Да разве это дело, под дождём киснуть? Но здесь ему нравится. Вообще везде, и в даже в той комнате, что он теперь называет временным домом, хоть она и не сравнится с его тёплой квартирой в холодном Питере. Кое что не сравнится и здесь тоже. Николай не впервые видел здесь этого человека. Он казался, видит его где то раньше, да только вот где. Да и в Японии ли? Он решает забежать на службу, «осмотреться» как это называет всегда уставший Ы Фукудзава, даже если в кобуре у него всегда пистолет, а под жилеткой перочинный нож и неровным лезвием. ( он думает, что даже это лезвие, в сто раз лучше той страшной странной катаны у Фукудзавы на бедре) Он был здесь не так давно, чуть позже чем сам Яновский заехал в одно общежитие вместе с его наставником и сыном. Эти пару дней, он посещает этот самый храм, всё ещё «осматриваясь» и только на шестой день, в среду, понимает, что возвращается сюда реально каждый день. Странным это уже даже не кажется. Да и не казалось вовсе. Он казался странным (более странным, чем все кого знал Николай) со всей своей бледностью и тёмными глазами. Он выглядел как неземное существо, спустившееся откуда то за плёнку атмосферы и как будто кричал «Посмотрите на меня! Ну разве я не похож на вашего Бога?». О, ещё как был. За всю свою не долгую жизнь, Николай видел многих людей — работа в наемниках была не самой приятной, но прогресивной, да и платили прилично, поэтому ничего особо важного то и не мешало. Люди были. О, они были странными и корыстными, многие его заказы, за всё эти два (почти с половиной!) года странных людей У него было очень, очень, очень много. Просто божественно много и всё они попадали или под дуло пистолета, или под неровное лезвие ножа. ( О, это было его любимое) Но добрые люди были, конечно они были, они всегда есть, даже если не для всех и не каждого, они есть везде и всюду. Но было ли их как то грустно убивать? Возможно. Нет. Скорее отчасти нет. Неа. Иногда. Скорее всё это было...скучным. Именно так выразился бы Николай, если бы вы спросили его. В один из дней, а это среда ( ужасный день, если вы спросите Николая, потому что это точно никогда не его день. Ну может быть только сегодня) он случайно остаётся дольше чем обычно и это случайно уже не кажется ему таковым. Потому что тот самый парнишка находится к нему так близко, и его глаза блестят чуть больше чем обычно. Или это так скачет его воображение м ещё не потухшие огоньки в большой люстре-канделябре. — А Вы..? — улыбается он. — А я Николай. — улыбается Яновский. Люди расходятся, зал пустеет, А смешок что вылетает из приоткрытого рта мужчины слышится слишком отчётливо. — А Вы почему не уходите? — смеётся он, пытаясь закрыть рот руками. Николай растягивает нубы в притворном удивлении: — А разве уже пора? Неужели выгоняете? Служащий отдергивает резко задравшийся рукав, и отходит от него к иконам. Николай хмурится. Николай подходит к нему чуть ближе, хмурится брови, и по детски склоняет голову набок. Николай поднимает брови: — А Вы? — А я служащий. — улыбается мужчина сдержанно. Точнее, его уголки губ быстро поднимаются вверх, Гоголь даже не успевает уловить этот миг улыбки (скорее дежурной), прежде чем заметить, что, да, ему ещё как не показалось. Этот мужчина ыглядел таким уставшим. Он машет руками сдержанно, кутаясь в свою рясу: — А Вы почему до сих пор здесь? Служба закочилась минут двадцать назад. — он откашливается в ладонь, аккуратно вынимая сгоревшие свечи из нагретого кандило. Канделябры на потолке работают на прожекторе, выключатель ждёт своего часа. Николай мнётся неловко: — А я с вами поговорить хотел. Он стучит себя по лбу. Ну зачем, зачем сказал такую глупость. Служитель видимо не особо то впечатлён, но ведётся: — Нам запрещено разговаривать с людьми в послеобеденное время. — он поворачивается телом в его сторону. Николай замечает как сильно закрывают его узкие ладони широкие рукава. — Приходите завтра, а лучше, — он хмурится, жует потрескавшиеся губы, проводит жирными пальцами по кандило, забирая жирные свечи снова. — все вопросы к служителям и во время службы. Он поворачивается в его сторону телом полностью. Николай не видит его ног. И лица его тоже не особо видит. Из за длинных волос ли это, или освещения здесь. — Так Вы ведь тоже служите. — замечает Николай. Весь кислый вид служителя так и кричит: «Что вам нужно от меня то? Убирайтесь, пожалуйста, отсюдова подальше!». Николай усмехается своему сравнению. Служитель, видимо, кипит изнутри: — А Вы внимательный. — недовольно говорит он. Николай шутливо кланяется. — А Вы льстите. — и улыбается. Мужчина улыбается тоже, убирает чёлку за ухо и Яновский наконец то видит его улыбающееся лицо. — А ты хочешь узнать моё имя? Они соскальзывает на ты: — А я разве это скрываю? Тишина сгущается под рёбрами. Служитель разрезает её тонким лезвием ножа. — А, Вы, Николай, разве верите в Бога? — он кладёт использованные свечи в ящик к остальным свечам. Николай склоняет голову в бок. Николай не замечает как они снова переходят на Вы. — А Вы хотите доказать мне это? — служитель ехидно улыбается, у него глаза яркие, с тёплым отливом серого и чего то горького, а губы тонкие и бледные. Он так похож на мертвеца с яркими глазами. — Ну что Вы, — он сгниается в коленях, подбирает обзоры рясы под себя — она складчато стягивается у него под коленями и распластывается по кафельному полу. Полы здесь, кажется, политы святой водой, потому что подошва скрипит пол ногами Николая. Неужели Бог не принимает его? — Я совсем не хочу рушить ваши веры. — ряса оголяет его блестящие сапоги. Николай задумывается о том, что бы стянуть их. Есть ли там застёжка на бледном бедре, или они не достают ему и до колен? Сколько там застёжек, и почему воздух здесь такой спертый? Николай протягивает в его сторону руку: — Так как зовут этого Бога? Служитель облизывает сухие губы: — Разве вы верите в Бога? Яновский улыбается ему: — Разве я дал вам повод усомниться в этом? — служитель стягивает перчатку ртом, кладёт своб тёплую руку в его. Николай касается губами ободранной нежной кожи. — Фёдор. *** Когда Фёдор, наконец, прогнав зевак и сильно проникнувшись в веру посетителей, складывает все использованные свечи в коробку и закрывает двери в храм, его окликает звонкий голос Отца. — Твоя смена закончена, Фёдор. — мягко улыбается ему Огай, подбирая оставленную у кандило коробку. Достоевский хмурится, прослеживая за его мягкими движениями и раскрывает лицо от волос. — Как прошла ваша служба, Отец? — ненавязчиво спрашивает он, подбирая вторую коробку, оставленную Сигмой у входа. Мори отмахивается вежливо: — Всё хорошо. И уходит наверх, потерпев его свободной рукой по волосам. Фёдор расплравояет разом срутавшиесЯ волосы и хмурится снова. Сигма кивает ему головой и зал храма пустеет. *** Николай складывается пистолет в кобуру, оттягивает липкий ворот водолазки и достаёт пластиковую бутылку с водой. — Ты быстро. — удивляется мужчина. Его катана свисает у него на бедре. Это кажется Яновскому жутко неудобным. — Я не закончил. — говорит Николай, глотая воду. Фукудзава похлопывает его по плечу грязной рукой. Его руки вообще постоянно грязные. Николай морщится: — У вас кровь. — указывает он. — Это не моя. — говорит Фукудзава отстраненно, стягивая перчатки и выкидылвая их в мусорный бак. Николай думает: «пока нет», потому что этот человек не ценит своё тело вообще. Он кидает папку с документами Яновскому почти в лицо. — Прочти и скажи мне, что здесь не так. Яновский недовольно отставляем бутылку в сторону, оседает на побитый диванчик и закидывает ногу на ногу. В папке нет ничего интересного: обычный человек, с ненужной, видимо, кучей денег, с непримечательной внешностью, странной историей и именем. Он откидывает папку в сторону. — Как обычно. — кидает он. — Всё скучно и просто. Фукудзава снимает катану с пояса, кладёт на стол и роется в шкафах. — Рампо сказал то же и самое. — бормочет он. Яновский снова смотрит в папку, на чёрно-белое лицо человека с прямым носом, тёмными глазами и какими то слишком впалыми щеками. Из интересного ничего. — Он нанял меня. — говорит Фукудзава, когда Николай поднимает на него приподнятые невпечатленные брови. — Моя жертва. Николай смотрит на него хмуро. — И сколько? — спрашивает он, немного погодя. — Больше чем за его голову. — говорит Фукудзава, вздыхая. Яновский склоняет голову в бок. — Понятно. — и откидывается на спинку дивана. Мори Огай всё ещё хмуро смотрит на него из под житкой челки тёмными глазами.