30-е августа последнего года моей первой любви

Его волосы были длиннее, чем у остальных местных мальчишек. Они были слегка волнистыми и запутывались в маленькие узелки, когда он катался на велосипеде. А ещё в его волосах хорошо смотрелись полевые ромашки, которые вплетались в тонкие косички ежедневно. Ёнджун шёл в поле даже в самую плохую погоду, лишь для того, чтобы сорвать пару цветков для очередной причёски Тэхена, а тот злился на него, потому что не одобрял сорванные цветы. Не одобрял, но никогда не возмущался, если Ёнджун приходил, держа в ладонях маленький букетик. Тэхен всегда ставил их в одну и ту же вазу — прозрачную, бабушкину, из семейного сервиза, которую та предоставила, впервые увидев, как мальчик дарит её внуку цветы. Ваза красиво смотрелась на его столе, где стоял один только ноутбук и в беспорядке лежали учебники английского. Тэхен не любил, когда с его волосами творили что-то непонятное, отворачивая от зеркала, но Ёнджун всегда находил, чем удивить в конечном итоге. Ёнджун плёл много разных причёсок. Порой, Кан задумывался о том, как повезёт его дочери в будущем. И перестал, когда впервые поцеловал его. Они сидели на небольшом мостике, что сделали сами пару лет назад, и свесив ноги в воду по щиколотки, болтали о чём-то совершенно не важном. Для всего мира — не важном. Для них разговоры наедине были успокоением. Попыткой убежать от реальности: от пьющего отца Ёнджуна, который всегда ждал его, еле удерживаясь на ногах, и от бабушки Тэхена, которая так любила расспрашивать обо всём, о чём рассказывать Тэхен не любил. Им было по пятнадцать, когда это случилось, но уже тогда Тэхен понял, что больше не сможет. Не сможет без этих коротких, но таких нужных поцелуев. Он сказал об этом честно в тот же день, на что Ёнджун улыбнулся и поцеловал его снова, притягивая в свои тёплые объятия. Был жаркий май, не позволявший спокойно дышать, но им было всё равно. Всё, что было вокруг них, сузилось до маленького космоса на двоих. В очередной раз вплетая в тёмные волосы своего парня полевые ромашки, Ёнджун сказал, что если Тэхен когда-нибудь решит перекрасить свои волосы в светлый — ромашки будут смотреться ещё лучше. Тэхен долго мотал головой, отрицая всё, что услышал, но уже через два дня, за несколько недель до начала учебного года в их маленькой школе , Ёнджун сидел в ванной комнате у Тэхена дома, и красил очередную тёмную прядь, которая уже через полчаса стала светлой. Почти как те самые ромашки. Той же ночью он украл своего парня на речку, где они всю ночь смотрели на звёзды, лежа на пледе, и даже не обращая внимание на многочисленных насекомых, любивших проводить время у воды именно ночью. Тэхен носом утыкался в шею старшего всего на месяц мальчика, и шептал, что очень любит, а Ёнджун, улыбаясь самой искренней улыбкой звёздам, отвечал, что тоже любит. Тэхен был его единственной и самой яркой звёздочкой. Всё своё свободное время они проводили вместе. Их маршрут был выучен и предельно прост: школа — дом — речка — поле — двор — комната Тэхена. Ёнджун упустил момент, когда перестал приходить домой ночевать. Бабушка Кана была не против, а с утра, приготовив любимую запеканку внука, будила мальчиков стуком в дверь, со словами «в школу опоздаете! Завтрак уже готов». Тэхен находил в таких моментах что-то своё. Что-то особенное. Вдоль его дома, где он жил с бабушкой и недавно найденным котом, тянулся белый забор. И в те редкие моменты, когда Ёнджун ночевать не оставался — перелезал через него, и пробираясь к окну, что вело в комнату Тэхена, тихо-тихо стучал. Тэхен всегда улыбался, и никогда не боялся таких резких звуков в ночной тишине. И он всегда его впускал. — Твой самолётик похож на сердце… — хмурится Кан, когда сидя на кровати в своей комнате замечает, что Ёнджун делает вовсе не самолётик, на который они договаривались пять минут назад. — Это и есть сердце, — смеётся подросток, протягивая готовое оригами младшему. — Дарю. Береги моё сердце. — Звучит так, словно в вечной любви клянёшься, — бурчит, выхватывая из рук парня бумажное сердце. — Так и есть, — Ёнджун пожимает плечами, получая шлепок по ноге. — Дурак, — хмурится снова, как вдруг его заваливают на кровать и целуют куда попало. — Хэй! — смеётся, пытаясь отбиться. — Ты не веришь в то, что я буду любить тебя вечно? — наигранно расстраивается Чхве, останавливаясь ненадолго. — Верю! Слезь с меня, мы так бабушку разбудим, и тебя погонят отсюда ссаными тапками! — шёпотом возмущается. — Почему ссаными, а? — и смеётся тихо, чтобы женщина не смогла их услышать. — Потому что Лотт вчера испортил её тапочки, — улыбается Тэ. Ёнджун закатывает глаза, и обещая быть тише, накрывает губы младшего мальчика своими, чувствуя, как его обнимают за талию где-то под огромной толстовкой. У них была одна на двоих толстовка, одна на двоих лавочка во дворе, одна на двоих запеканка, которую готовила бабушка Кана, одеяло, наушники, звёзды, речка, разговоры. Всё это у них было на двоих. Всегда. Чего бы это не касалось. Даже их уроки в школе всегда совпадали. Они ни разу не обсуждали свои признания. Их отношения просто были. Тёплые, комфортные, понимающие. Они сами были такими. Ёнджун обрабатывал расшибленные коленки Тэхена после неудачной прогулки на новом скейте. Тэхен приносил Ёнджуну вкусняшки и лекарства, когда тот простужался и лежал с температурой. Они держались за руки, гуляя по своему ночному, маленькому городу, целовались под луной, оставляли друг другу милые записки в щёлке входной двери, вместе ходили в школу и из школы, иногда по инициативе младшего задерживаясь в местной библиотеке. Ёнджун ненавидел библиотеки и вообще книги. Он давно перешёл на электронные, но Тэхен любил запах старых страниц, хруст переплёта и романы, написанные в прошлом веке. — Ты так мило хмуришься, когда читаешь, — улыбается Ёнджун. Он сидит в соседнем кресле, напротив младшего, и вертит в руках какой-то комикс из отдела современной литературы, в то время как Тэхен, отвлекаясь от прочтения старой книги, пробегается взглядом по старшему, даря скромную улыбку. — А ты просто милый, — отвечает, снова утыкаясь в текст. Ёнджун моргает пару раз быстро-быстро, встаёт, и кинув комикс на журнальный столик возле кресел, хватает младшего, поднимая на руки под возмущённые визги. В тот вечер их из библиотеки выгоняет вредная женщина, недовольная шумом в таком «священном», по её мнению, месте. Тэхен обижается на Ёнджуна за то, что не дочитал всего пару страниц, не так долго. Они всего-лишь один квартал проходят молча, прежде, чем Кан разворачивается и целует Ёнджуна, хватая его за ворот красной клетчатой рубашки. Их отношения не были такими, какими их показывали дурацкие подростковые сериалы. Они не повторяли ни одного сюжета таких же дурацких романтических фильмов. Их отношения были особенными. Ёнджун утверждал, что где-то существует отдельный мир, в котором они смогли бы жить только вдвоём. И Тэхен в этом, в общем-то, и не сомневается, лишь в очередной раз утопая в объятиях старшего. Тэхен, возможно, иногда принимал всё это как должное. И, возможно, ему стоило ценить эти моменты юности чуть больше, чем он это делал. Но всё же, было важно: Тэхен любил абсолютно искренне. Ёнджун любил так же. — Я навсегда люблю тебя, — раздаётся тихий голос, пока по щекам текут слезы, перебивая одна другую. — И обещаю хранить твою любовь ко мне. Хранить твоё сердце. Тэхен держит в руках две полевые ромашки, понимая, что такого, как Ёнджун, больше нет нигде. Ёнджун был единственным. Ёнджун… Был. Вкусная бабушкина запеканка, лёгкий летний ветер, невысокий белый забор вдоль дома и тёплая ладонь Ёнджуна в его волосах, вплетающая ромашки — самые ценные для Тэхена воспоминания. Воспоминания, которые до конца его жизни будут делать Тэхену только больнее.

13.09.1999 — 30.08.2017