Чайная церемония фей

В его мастерской всегда было много кукол. Большие, маленькие, в человеческий рост — иногда даже казалось, что это настоящие, забальзамированные фигуры дев и юношей. Их кожа ничем не отличалась от настоящей, лишь более твёрдая, замешанная с воском, и никогда не увядающая, не теряющаяся молодость. Никогда не видящая солнца, чтобы не потрескаться и не утратить былой цвет белизны. Цюань Ичжэнь был своего рода, искусным кукольником. Заказчики текли как рекой, полки полнились игрушками и пуговицами, вставными глазами, шарнирами, верёвками и механизмами, шкатулками и заводными ключами. Быть кукольником — тоже, в своём ключе, искусство и ювелирный труд, требующий предельной точности. Зимними вечерами холодно, но приятно. За окнами кружатся снежинки, на стёклах появляются морозные узоры с небрежными кончиками, а на улицах вырастают сугробы. Что согревает в такие моменты лучше всего? Тёплый чай с лимоном и такие же тёплые объятия со спины. Морозным вихрем растают сугробы души, оставляя после себя весенний ручеёк. И Цюань Ичжэнь тоже чувствовал себя ручейком, ощутив прикосновения любимого человека. Инь Юй всегда был для него чем-то нерукотворным, божественно возведённым. Его красоту невозможно было отпечатать на мраморе, вылепить из агатово - серой глины, выточить из базальтово - платинового камня, высечь на коре молодой, магнольной берёзы. У его любимого тонкие кисти и резвые выступы костяшек, плетущиеся виноградной лозой селадоновые вены, выступающие так ярко и чётко, словно кожа — лишь натянутые льняные паруса, и ладони как пурга, как громка льда — подрагивающие и холодные.

***

— мы не думаем, что ноги вашего любимого человека будут подвижны, он всё же перенёс череду сложных операций, в исходе которых их лучше было бы ампутировать, чтобы не распространять так быстро болезнь. — звучал голос врача, так ровно, будто это лишь пустяк. Хотя, может для него и вправду пустяк, чему тут удивляться? Работает ведь каждый день в больнице, и не такое видит из раза в раз. И словно ужасный, кислотный океан пронёсся сквозь кости Цюань Ичжэня, разъедая их и топя его самого. В один миг всё померкло, без единой возможности проглядеть хоть каплю света. У него не было сил подняться, не было желания отпускать своего возлюбленного и лишать его возможности бороться, чтобы встать. — я согласен. — хрипло, но неожиданно выдал Инь Юй, стараясь лёгким касанием руки коснуться до своего любимого, словно желая утешить, как глупого щенка, что прибился у живота матери, лишь бы согреться. Волосы, как сладкая вата, но из золота, пузырятся под прикосновениями руки, бледнее и холоднее снега, но для него нежнее, чем самый дорогой шёлк. И Цюань Ичжэнь льнет к лучам своего солнца, принюхиваясь и ощущая, кажется, запах сирени и ладана. И кажется, даже негромко хочет проскулить.

***

И так его божество было лишено ног. — постарайся поспать покрепче, моя радость. Я скоро закончу. — голос кукольника граничил с шёпотом, и это убаюкивание, как колыбельная — звучала сладко и мягко. Инь Юй мог знать, что его искорка будет предельно внимателен и осторожен. Цюань Ичжэнь умело закрепил крепкие шарниры, и удостоверившись в их крепости, постепенно прикреплял ноги; сначала два белоснежных бедра, тонкие голени, миниатюрные стопы. Прокручивая каждую для собственного убеждения в исправности, мужчина негромко выдохнул — получилось. Если немного постараться, то можно привыкнуть к новой опоре, и научиться на ней передвигаться. Цюань Ичжэнь нежно целует уголки тонких, бледных губ — и сочувственно смотрит. Знает, что тот умирает. И реальность воспринять отвергает. Инь Юя можно спасти. — такие прекрасные, как-будто мои собственные. — восхищённо и ещё сонливо смотрит чернильноволосый на свои ноги, и удивляется, как порой удивителен может быть Цюань Ичжэнь. — и даже родинка на коленке с шрамом на большом пальце есть. — мягче проговорил молодой человек, целуя тонкие пальчики рук. — и всё же, во внимательности тебе не занимать.

***

Инь Юй увядал, скоротечно увядал. Цюань менял часть тела за частью — делал отливы, чтобы вышли точные копии, такие же сосуды. Лишь бы ничего не было отличным от настоящего божества. Голова – совсем - совсем живая, лишь укреплённая формалином и этиловым спиртом. А глаза всё ещё гранёный аметист и одинокие в поле васельки, и тело – совсем - совсем механическое. Под воротником приближённость к человеку стёсывалась о стальные прутья, дальше к локтю — крупный шарнир, к кисти — пластина с встроенными крючками для ключей, и наконец – белая перчатка с крупной золотой шестерёнкой. Грудная клетка полая — из позвонков, подобно рёбрам, расходятся несколько вешалок с острыми плечами. И голос, записанный в шкатулку — покрути ключиком, и вновь запоёт, как певчая птичка. Только мозг работает, и мыслит Инь Юй всё так же, как и был при жизни. Цюань Ичжэнь где-то там, почти на дне, в тишине полнейшего безумия. И только с мыслью о своём божестве сиял ярче полнолуния. Жался к груди — и слышал механический стук сердца, совсем как родной, клокочущий в такт настоящему. Болезнь выела ложечкой его возлюбленного полностью — и не оставила ничего ему. Инь Юй хотел бы плакать, но слёз больше не осталось. — отпусти меня, Ичжэнь. И разум плывёт, сдавленный в тисках.