Палач времени

«Влюбленность начинается с того, что человек обманывает себя, а кончается тем, что он обманывает другого». Оскар Уайльд Портрет Дориана Грея За окном уже смеркается. Идет мелкий дождь, который обычно так раздражает людей. В ресторане играет тихий джаз. Мне нравится, такая музыка успокаивает. Почти все столы свободны, кроме нашего и ещё пары тройки. За соседним сидит миловидная девушка с длинными волосами, выкрашенными в чёрную смолу. Она что-то упорно доказывает, судя по всему, своей матери, которая то и дело страдальчески вздыхает. На моих глазах происходит семейная драма, а я даже подслушать не могу! И помочь тоже! Но ведь это не мое дело, правда? Да и если говорить по правде, то я не имею на это никакого права. Я ловлю взгляд карих глаз. Это взгляд той девушки. В нем плещется огонь, готовый сжечь все, что перекрывает ему путь. Я читаю по ним, что владелица готова отстаивать своё до конца. Перед своей матерью, передо мной, если я буду не согласен с ней, перед всем человечеством. Кажется, у нас с ней негласная битва. Мы соревнуются за звание, кто сильнее. Я отвожу взгляд, потому что знаю, что слабее. Я самый слабый, я знаю, поэтому отдать победу не составляет труда. Оглядываю весь зал, останавливая взгляд у противоположной стены с репродукцией какой-то известной картины. В ее известности я уверен, она попадалась мне много раз на различных форумах. Я не помню название этой картины, хотя имею смелость называть себя знатоком в сфере искусства. Но я не должен знать все, так? Там сидит мужчина средних лет. На его столике стоит пустая тарелка, которую официант ещё не успел унести, и вроде бы кофе. Ну кто пьёт этот напиток вечером? Разве что меланхолики и трудоголики. Он относится ко второму типу, я более, чем уверен. А все потому, что он явно не тянет на меланхоличную натуру. Либо же там просто чай, и все мои догадки будут ошибочны. Хотя почему я подумал, что, например, трудоголики не могут предпочитать чай? В этом мире может быть все, что угодно. Мое внимание привлекает молодая пара. Наверное, почти нашего с ним возраста. Они сидят не так далеко от нашего столика, поэтому я могу слышать обрывки фраз. Там что-то про злободневные проблемы и излишнюю озабоченность личным пространством своего партнёра. Парень то и дело активно жестикулирует, закатывает глаза, а потом и вовсе начинает повышать голос на бедную девушку. Чем же она так ему не угодила? Как же интересно бывает наблюдать за людьми. Бывает, они так глупо и смешно себя ведут, будто дети. Нет, я не лучше, не подумайте. Я тоже очень глупый. И веду себя я как ребёнок. Это все потому что не хочу ничего решать, давая судьбе забавляться с моей жизнью как вздумается. Нет, не так. Она не забавляется, она просто напрочь забыла обо мне. Решила, что я справлюсь один. Но нет, не справляюсь. Я оказался почти на дне. Я не хочу говорить, что уже там, ведь жизнь очень иронично относится к людским словам, давая понять, что может быть хуже, чем было до этого. Я пытаюсь это всегда держать в голове. — Тэ, будешь десерт? — из размышлением вырывает знакомый голос. Голос моей любви. Бывшей. Такой мягкий, мелодичный. Ему бы покорять сердца тысячи людей, но он выбрал мое. А я взял и принял любовь. Такую яркую и невинную. Любил ли я когда-то? Скорее всего, нет. Мне просто напросто нравилось быть любимым. Это очень удобно. Тебя окутывают в кокон положительных эмоций, а тебе только и остаётся, что принимать и вежливо благодарить. Мне приходится прервать своё наблюдение. Я смотрю на Чонгука. Так зовут обладателя того самого мелодичного голоса. Смотрю на его чёрные волосы, нос, который нахожу очень красивым. Куда угодно, но не в глаза. Не хочу смотреть в его душу, которую он так беспрекословно мне открывает. Если посмотрю, то не смогу сделать задуманного. Потому что слаб. — Нет, не хочу. Закажи мне чёрный чай, пожалуйста, а я отойду на несколько минут, ты не против? — это риторический вопрос, поэтому встаю, отодвигая стул. Я иду, не оборачиваясь. Чувствую его взгляд. Каждый шаг, который отдаётся стуком об пол, бьет по вискам. Наконец оказавшись в нужной комнате с раковиной, туалетом и зеркалом, обрамленным в серебряную плетёную раму, защелкиваю замок. Тошнит жутко, если честно. Не от еды, съеденной ранее, нет. Даже не от противного чувства тяжести в желудке. Хотя оно тоже способствует. От себя. Меня постоянно рвёт от себя. Год назад поставили диагноз F50.3, когда мать чуть ли не за шиворот приволокла меня к психиатру, думая, что ее сыну стало ещё хуже. Поставили ещё один к горстке уже имеющихся. На один больше, на один меньше — какая уже разница. В тот раз мне диагностировали атипичную нервную булимию. Но я полностью несогласен с этим. Меня уже давно стало устраивать собственное тело. И я вовсе не зациклен на нем настолько, чтобы устраивать этот сюр из-за чрезмерной озабоченности своими килограммами. Но врача было не переубедить. Это из-за того, что творится внутри. В моей голове происходит что-то странное, что с каждым разом уничтожает меня, ни на секунду не покидая. Что-то везде со мной, отдаваясь во всем, что я делаю, на всех, кто меня окружает. Кажется, в моем же мире не осталось меня. Оно сожрало все мое существо, оставив лишь плоть. Возможно, я очень романтизирую, окрашивая психологическое разложение шибко яркими красками. Но иначе я совсем загнусь. Вообще романтизация, подобно наркотикам, сигаретам либо алкоголю, — хитрый капкан для чайников, которые так легко поддаются манипуляциям. Сначала она показывает все прелести жизни, давая ложную возможность смотреть на все, как тебе хочется. Но взамен она забирает здравый смысл, заставляя игнорировать ухудшающееся состояние. Все-таки поддаюсь желанию. Склоняюсь над унитазом, выворачивая остатки самого себя. Закрываю глаза. Я полностью безоружен перед своей слабостью. На самом деле, я уже давно понял, что чувством мимолетного удовлетворения от содеянного пытаюсь задушить все свои чувства глубоко внутри. Не выходит. Мне до сих пор жутко страшно. По правде говоря, не знаю от чего конкретно. От того ли, что мне придется причинить ему боль, дабы дать шанс на настоящее счастье с кем-то, кто сможет любить в ответ. Можете считать меня глупцом и эгоистом. Вы будете далеко не первыми. Но вы будете ошибаться. Подобным званием можно наградить тех, кто уходят из жизни по-настоящему любимых им людей. В своей мире они будут героями, жертвующими собой ради благого дела. Тут и проявляется их глупость и эгоизм. Есть разница между мной и ними. Я не люблю Чонгука. Он для меня является человеком, который знает обо мне больше всех остальных. Я его уважаю и хорошо к нему отношусь, поэтому и принял это решение. Я вижу, как Гук наблюдает за тем, как мои глаза потухают, и он постепенно начинает гибнуть вместе со мной. Я не хочу лишать его шанса на будущее, где не будет места этому аду. Ранее, когда я бессовестно впитывал его любовь, отдавая взамен лишь тоску, я видел, как он горел мной. Был уверен, что сможет зажечь меня вновь. Но с каждым разом, когда осознавал, что терпит поражение, ему становилось все сложнее. Сейчас он держится из последних сил, чтобы не оказаться где-то наравне с моими демонами. Если я уйду из твоей жизни тебе будет больно, если останусь — ты будешь гибнуть каждый чертов день. Найдя в себе силы, наконец поднимаюсь с пола. Голова ватная, а горло саднит. Так всегда. Но так становится легче. Подойдя к зеркалу, встречаюсь с шоколадными глазами, смотрящими столь устало. Улыбаюсь, напоминая, что делаю все правильно. Так нужно. Парень напротив почему-то не хочет улыбаться в ответ, он лишь измучено кривит рот. Выхожу. Снова путь занимает будто вечность. Путь к осуществлению шага, который вертелся в голове месяцами. Одолевает страх вперемешку с облегчением. Что сильнее? Глаза Чона. Черт. Встречаюсь с ними и утопаю в их яркости, исходящей из самой глубины. Я же обещал себе не смотреть в эти маленькие вселенными. Они мне приветливо улыбаются, они ждали меня. —Все хорошо? — Чонгук наливает мне чай, который я попросил его заказать и пододвигает маленькую фарфоровую чашечку ко мне. — Тебя не было минут 10. Я был уверен, что у меня уже пошатнулось мое восприятие времени, но нет, с ним пока все в порядке. Оно и ощущалось как десять минут, пятнадцать от силы, но до слов Чона я предполагал, что это могли быть и быстрые три минуты. Перед тем, как ответить делаю два глотка, обжигая саднящее горло. — Все хорошо, не волнуйся. Пока что. Пока я не воткну в твои вселенные осколки разбитого стекла, пытаясь спасти от ужасающего зрелища. Чонгук скользит по мне взглядом, задерживая внимание на каждой детали. Пытается найти причину моей лжи, но не находит и давит улыбку. Он знает, что у меня не было «хорошо» уже несколько лет. — Как я не могу не волноваться за тебя, Тэ? — та вымученная улыбка повторяется. Легко. Какой же он глупый все-таки. Для него влюбить в себя человека не является никакой проблемой. Он очень обаятелен, умеет находить общий язык даже с теми, кто, казалось бы, вообще не воспринимает человеческую речь. Но вот проблема. Влюбить то он влюбит, только не полюбит. Но зато Чон умудрился полюбить того, кто вовсе не способен на подобное. Я всегда держу в голове, что судьба очень иронична. — Если я иду в туалет, это ещё не значит, что я там и повешусь на туалетной бумаге. Прости, что грублю. Я слишком волнуюсь. У Чонгука меняется взгляд с обеспокоенного на печальный. Он смотрит на меня, пытаясь отыскать во мне что-то что сможет оправдывать мою грубость. Находит. Он останавливается на моих дрожащих руках, которые мнут белую салфетку. Сейчас он меня снова оправдает, вот черт. Лучше бы считал полным подонком, но нет, Чон всегда находит оправдание всем действиям, сделанными мной в порыве каких-либо чувств. — Пожалуйста, не грузи себя моей злостью, — все ещё продолжая упорно избегать его взгляда, мну несчастную салфетку. — Тут нет твоей вины. Он хочет извиниться, но не знает, что должен сказать, дабы не сделать хуже. Чтобы избежать этого мучительного зрелища, пытаюсь найти глазами официанта. Найдя, поднимаю руку, тем самым прося подойти. Мужчина, подойдя ко мне, вопросительно смотрит, ожидая, пока я озвучу свою просьбу. — Можно счёт, пожалуйста, — говорю, как можно чётче. Боюсь, что могу сорваться даже на нем. — Да, конечно, — голос у мужчины оказывается очень низким и красивым. — Ты сейчас домой? — Чонгук все ещё пытается найти повод сгладить все острые углы, который сам и придумал. — Тебя подвести? — Не надо, я хотел зайти потом в магазин, — вру. К нам подходит официант, неся счёт и терминал для оплаты картой. Как быстро, однако. Это означает, что неизбежный шаг все ближе. — Оплата будет картой, —опережаю мужчину, который только успел открыть рот, дабы задать вопрос для уже озвученного ответа. Достаю из кошелька карту, прикладываю к терминалу, видя недовольный взгляд Чона. Официант, дождавшись успешной оплаты, благодарно кивает, кладёт чек на стол и наконец уходит. — Эй, ты чего? — Чонгук смотрит на меня в упор. — Ты даже меня не спросил. Я мог бы заплатить. Я специально это сделал, дабы не быть подонком хотя бы в последние минуты, которые мы проведём вместе. — Я хотел заплатить хотя бы раз. — улыбаюсь ему в последний раз. — Если ты правда этого хотел, то хорошо, — тянется к моей руке, но не успевает. Я отдергиваю руку, а его ладонь мажет по кроваво-красной скатерти, разочарованно хватаясь за воздух. — Пойдём? — Да, уже поздно. Встаю и наблюдаю, как он надевает чёрное кашемировое пальто, которое было на нем в тот день. В день нашего знакомства, когда Чонгук, тогда ещё незнакомый мне друг Чимина, опоздал на день рождения последнего. Это произошло 3 года назад. Он ввалился в квартиру, еле дыша, и в руках у него была большая синяя коробка с бантиком наверху. Там, мы позже узнали, было коллекционное издание книг Агаты Кристи, которую так любил Пак. У нас завязался диалог, когда мы уже изрядно выпившие, начали спорить о всякой ерунде. Я тогда заявил, что считаю Энгра озабоченным кретином, а само его творчество недостойным такой популярности и восхваление его как художника, ведь искусство не только про красивую картинку, но и про смысл. Ничего толком не зная, он начал его защищать, утверждая, что все, что есть в мире и не вредит окружающим, имеет место быть хотя бы для маленького круга заинтересованных лиц. На утро он попросил меня показать то, что я считаю достойным уважения публики, и после этого мы долго переписывались на эту тему. Точнее он мне постоянно писал, а я незамедлительно отвечал, ведь все мои знакомых уже тошнило от постоянных рассуждений, а делиться мыслями мне было просто жизненно необходимо. Таким нехитрым образом, мы прообщались около месяца, больше не пересекаясь в реальности, пока Чон не пригласил меня на открытие какой-то выставки начинающей художницы. Посыл ее работ меня приятно удивил, а вот исполнение было ужасным. Как можно было загубить техникой новаторство в 21 веке? Тех, кто умеет писать, огромное количество, а вот думать в противоположном направлении от общества — ничтожные единицы. Но с другой стороны навык и хватку можно проработать, усердно тренируясь, а вот мыслить подобно гениям никто не научит. После он предложил пойти в парк, который находился недалеко от галереи. Мы гуляли около двух часов, все это время болтая о какой-то чуши. Я был очень благодарен Чонгуку за то, что тот дал мне шанс наконец отойти от тех проблем, которые всегда шли за мной по пятам. Когда мы уже вымотались ходить, приняли решение чуть перевести дух и сесть на скамью недалеко от выхода. Тогда и случился наш первый поцелуй. Чон прервал мой нескончаемый словесный поток, наклоняясь и заглядывая в глаза, будто хотел узнать последствия дальнейшего поступка. Увидев там полную открытость от осуществленного наконец желания выплеснуть все, что так долго копилось внутри, он принял его за знак одобрения и зелёный сигнал. Я толком не смогу объяснить, зачем ответил на поцелуй. То ли это была моя мягкотелость, то ли желание быть для кого-то любимым. После того дня наши встречи становились все чаще. Мы встречались после пар и ходили на выставки, в кафе, порой забредали в бары, которые я так любил. Я искал в нем спасение, он во мне — того, кто примет. Он хотел посвящать мне все своё время и дарить те тёплые эмоции, которые так и рвались из него. Мне же нужен был спасательный круг, который поможет мне удержаться на плаву. Он всегда был очень аккуратен со словами, учтив и ласков. Зная о моих проблемах, всегда делал все возможное, дабы помочь мне. На мои дикие истерики, которые, как по мне, не могли вызывать никаких других эмоций, кроме как отвращениях и жалости, он говорил, что он всегда со мной. Даже в сексе, которого было все реже из-за моего ухудшающего состояния, он не изменял своему характеру, всегда переспрашивая и уточняя, что порой начинало выбешивать. Но такой уж Чонгук, всегда стремящийся к комфорту других, нежели к своему собственному. И я временами верил, что все-таки смог полюбить его так, как он этого заслуживал. Невозможно было не проникнуться этой всеобъемлющей заботой и добротой, не знающей границ. Но, оглядываясь в прошлое, могу сказать, что это был чистый воды самообман, который не давал мне чувствовать себя последним эгоистом, использующих людей ради собственной выгоды. И вот, что я имею на данный момент. Я принял наконец единственное правильное решение, которое сможет спасти Чонгука из моей личной преисподни. Из воспоминаний меня вырывает холодный ветер, ударивший в лицо, и усилившейся звук дождя, которого в помещении почти не было слышно. Я оглядываюсь, пытаясь понять, что произошло. Оказывается, я настолько задумался, что не заметил, как мы вышли из заведения. Чонгук смотрит на меня выжидающе, видимо ожидая, пока я соизволю попрощаться и уйти. Но сейчас у него нет и в мыслях, что уйду я навсегда. — Чонгук, я хочу кое-что сказать, — не знаю, куда смотреть, поэтому смотрю прямо в глаза. Так сложнее решиться, но так правильнее. — Очень важную вещь. Пообещай, пожалуйста, уважать мое решение, хорошо? — Не пугай меня, — Его глаза начинают судорожно бегать по моему лицу, ожидая самого худшего исхода. — Что стряслось? Он снова предпринимает взять меня за руку. На этот раз успешно. Перебирает мои пальцы, пытаясь таким образом успокоиться. Либо успокоить меня, потому что уверен, что выгляжу я очень нервно и обеспокоено. — Пообещай, — настойчиво повторяю просьбу, крепко сжимаю его ладонь и выпускаю. — Хорошо, обещаю, — смотрит на пустую ладонь и вновь в глаза. — Я хочу больше никогда не видеться, не встречаться и, в принципе, уйти из твоей жизни, — выдавливаю все разом, дабы он не смог перебить меня. Пластырь отрывают одним рывком. — Пожалуйста, оставь воспоминания обо мне как опыт, но не живи ими, — видя в глазах напротив немое оцепенение, продолжаю. — Ты найдёшь намного лучше. Оставаясь со мной, ты, в конечном итоге, найдёшь себя в полном дерьме. Я не могу больше находиться рядом и копать общую могилу. Я больше не могу смотреть в его глаза, блестящие от выступивших слез. Я разворачиваюсь и бегу, трусливо оставляя его наедине со свалившемся на голову небом, даже не дав возможности что-либо сказать. Пластырь у всех должен сдираться рывком, задевая вросшие волоски и не давая шанса представить слишком сильную боль. Если дать эту возможность, то самовнушение сделает своё дело, превращая фантазии в реальность. Он не побежал за мной, оставаясь стоять у входа в ресторан, куда двумя часа ранее входил, ни о чём не подозревая. Завернув на другую улицу, обнаруживаю, что тоже начал плакать. Наконец могу дать волю эмоциям, переполняющим меня так долго. Так хорошо и одновременно ужасно больно. Хочется рассыпаться мелкой крошкой по мокрому асфальту, но теперь нельзя. Теперь меня никто не спасёт.