Взгляд с экрана

Она читала мир как роман,

А он оказался повестью.

Она захлопывает за собой дверь квартиры, поворачивает ключи в замочной скважине и нервным жестом бросает их в потрёпанный рюкзак. Уйти — куда угодно, лишь бы не находиться здесь, в этом подъезде, пропахшем сыростью, где работает только одна лампочка, в этой маленькой квартире, наполненной запахом табачного дыма, спирта и пыли, где даже её комната — единственное безопасное место в мире — может быть подвержена вторжению злой до чёртиков матери или пьяного отчима.  Уйти, куда глядят глаза.  Она спускается на громыхающем лифте, выходит в сырой октябрьский воздух. Поеживается: на ней лёгкая кожаная куртка и юбка до колен, последние колготки порвались утром, а новые мать покупать отказалась. Ветер порывом обдувает, и она морщится, но — не привыкать. Шагает прямо, хотя и не знает — куда. На часах — половина десятого вечера, податься особенно некуда, разве что в супермаркет за пакетиком кофе «3 в 1», чтобы скрасить эту ночь. Молча клянётся себе, что не вернётся домой хотя бы в ближайшие полчаса, и продолжает идти по тротуару. Свет фар сзади внезапно освещает ей путь, а автомобиль, проезжая мимо на скорости, окатывает её водой из глубокой лужи. Она чертыхается, в ужасе глядя на испачканную ногу, юбку, капли на волосах, чувствуя дрожь от холода и брызг. В горле вдруг появляется ком, но она проглатывает его, позволяя гордости взять верх, и не разрешает себе плакать. Ещё чего.  Окна магазина у дома тускло светятся желтым. Она открывает скрипучую дверь, входит. Идёт вдоль полок. Покопавшись в карманах, выясняет — с собой денег столько, что не хватит даже на спички, что уж говорить о более роскошных вещах. Две монетки жалостно моргают на неё с дрожащей ладони.  Приняв поражение, она выходит обратно на улицу и пытается сильнее запахнуть куртку — начался дождь. Фонари нездорово мерцают. На тротуаре она отходит в сторону, опасаясь повторного душа из лужи, но в этот раз на дороге никого. Надевает наушники, включает плеер, и, как только слышит его голос, мир становится чуть ярче и красивее. И голые деревья не такие угрюмые, и на небе, кажется, даже видна звездочка. А, нет — самолёт. 

Соседи по подъезду — 

Парни с прыщавой совестью.

Она заходит в подъезд. Полчаса уже наверняка прошло, может даже больше. У лифта стоит парень в потрёпанной куртке. Она неодобрительно оглядывает его, но встаёт рядом. Как назло, приходит маленький лифт. Ему на шестой, ей — восьмой. Двери с грохотом закрываются.  Она вдруг замечает, что он что-то сказал. Раздраженно закатывает глаза, вздыхает, снимает наушники.  — Вы что-то сказали? — Есть какие-нибудь планы на вечер? — он бесцеремонно повторяет вопрос. Она удивлённо хлопает глазами.  — Боюсь спросить, что вы хотели предложить? — Ну, не то чтобы, — он запинается, совсем не смотрит на неё. — У меня есть бутылка вина. Может, фильм? Ну, ты понимаешь, о чем… — Иди к черту, — она выплёвывает фразу как раз на его этаже. Он выходит, пожимая плечами. Ещё и прыщавый. 

Прогулка в парке без дога,

Может стать тебе слишком дорого.

Мать встречает её на пороге, натянуто улыбаясь.  — Доченька, за хлебом на завтра не сходишь? Совсем забыли купить, — заискивающе смотрит — а ведь еще час назад глазами метала молнии.  — Без хлеба не позавтракаете? — она ворчит, опираясь на стену плечом. Замёрзла, как черт, и снова идти?  — Вот деньги, — с тоном, не терпящим возражений, женщина протягивает купюры и устремляет глаза в пол. Заметила, значит, что без колготок, и вроде стыдно, но делает вид, что по-барабану. Она молча кивает в ответ и выходит, слыша, как сзади хлопает дверь. Внезапно она открывается обратно. — Возьми с собой Рекса! Закатив глаза, она возвращается за собакой. Рекс дружелюбно смотрит, высунув язык, будто улыбается, и она не может не улыбнуться в ответ. Если и есть в этой дыре что-то хорошее, то это — он.  Ведёт его перед собой, выбирая более длинный путь — через парк. Наушники доставать уже лень, поэтому прокручивает песни в голове. Голые деревья, ветер, — всё намекает на то, что ей здесь быть не стоит, но она плевать хотела. Отцепляет поводок Рекса, и он тут же начинает радостно носиться вокруг, то убегая дальше, то возвращаясь. Вдруг — навстречу — компания парней. Их всего трое, но из-за внушительного роста выглядят они устрашающе. Она чувствует холодок, бегущий по спине, и, оглядываясь, нигде не видит собаку. И без того дрожащие ноги готовы подкоситься. Садится на скамейку, чтобы того гляди не упасть, и делает вид, что её здесь вообще нет.  — Малышка, а ты чего одна? — один из них, с бритой налысо головой, ухмыляется и подходит ближе. Остальные с улыбками переглядываются.  — Я не одна. Жду… папу, — недовольно бормочет, не поднимая взгляд. Какого к черту папу? Ты родного отца с детства не видела.  — А-а, ну да, — он улыбается шире, — Тогда поболтай с нами, пока ждёшь. — бесцеремонно плюхается рядом и обнимает её за плечи. Она морщится, но молчит. Он кладёт ладонь на её ногу, та — уже давно в мурашках от пронзительного ветра. — Ножкам не холодно? Не отвечает. Не знает, что стоит говорить, чтобы не нарваться. Ну где, черт бы его побрал, Рекс? — А пойдём с нами? Мы тебя согреем, — они начинают хохотать. От парня рядом пахнет перегаром и сигаретами. Ей кажется, что её вот-вот вывернет, но она молча сглатывает и терпит.  — Мне есть, куда идти, — отвечает невпопад и вызывает очередной взрыв смеха.  — Пойдём, — голос звучит мягко, но с ноткой настойчивости, а его холодная ладонь сжимает запястье девушки так, что на нем точно останутся синяки. Тихо всхлипывая, она пытается сопротивляться и остаётся сидеть. Чёртова собака! Наконец Рекс, кажется, чувствует, что его уже несколько раз прокляли, и прибегает. Привычное радостное выражение на его морде вдруг приобретает грозный вид: оскалившись, он рычит на парней и выглядит так, будто вот-вот прыгнет. Она знает, что он не решиться прыгнуть, но чувствует, как её руку отпускают.  — Да ладно, ладно, — парни отходят дальше, недовольно морщась. — Мёрзни здесь дальше, всё равно ведь шлюха!  Она поводит плечами, обнимает Рекса за шею и вдруг начинает сотрясаться в рыданиях. Сдерживать слёзы уже нет сил — и страшно, и неприятно, и рука болит от его мерзкой хватки. Она встаёт и, продолжая плакать, идёт прямо — к выходу из парка, к магазину. Перед дверями приходится вытереть слёзы, но в горле стоит ком. Рекс следует за ней, как верный товарищ, не понимая, чем она так расстроена.  Поднимаясь в лифте обратно в квартиру, она все ещё дрожит, уже неясно, от холода или волнения. Войдя домой, почти бросает пакет матери в руки и уходит в ванную комнату. В следующий раз, мать вашу, идите сами. 

Мать учит наизусть телефон морга,

Когда ее нет дома слишком долго.

Она заходит в квартиру, стараясь бесшумно повернуть ключ в скважине. На часах — пять утра, все наверняка спят. Однако — ей навстречу вдруг выходит мать. Она выглядит сонной, видимо только встала — все-таки услышала.  — Где тебя носит? — устало шепчет женщина, потирая глаза.  — У подруги была, — она недовольно ворчит, снимая ботинки. Руки слегка дрожат от выпитого энергетика — в двенадцать ночи это было явно лишним.  — У какой ещё подруги? — мать почти шипит. — Два дня тебя не было! Я успела и в полицию позвонить, и друзьям твоим наркоманам, и в больницу — мне там сказали, что помочь не могут, только продиктовали телефон морга… — Мам, я же дома, сейчас чего уже беспокоиться, — она закатывает глаза и идёт к своей комнате. Мать вдруг всхлипывает, заставляя ее остановиться.  — Ну я же переживаю, — говорит с упрёком. Она сразу слышит в голосе фальшь и манипуляцию, и потому снова закатывает глаза.  — Мам, обычно тебе плевать.  Хлопает дверью. Женщина стоит, сдерживая ярость, а потом все-таки возвращается в спальню. 

Отец, приходя, не находит дверей

И плюет в приготовленный ужин.

Ее чтение прерывает громкий хлопок двери — настолько громкий, что штукатурка, пожалуй, должна была осыпаться.  — Я дома! — Радость-то какая! А я надеялась, что уже не появишься сегодня, — бормочет себе под нос, возвращаясь к книге, но тут же морщится: с кухни доносятся крики. Этот мудак снова заявился домой пьяный в стельку, и при этом находит в себе смелость предъявлять что-то матери.  Она всегда жутко злилась на несправедливость — и, несмотря ни на что, всегда защищала маму. Хотя иногда появлялось желание прекратить это делать. На все претензии мать нередко отвечала фразой о том, что дочери нужен мужчина в семье, и без его влияния она никогда не найдёт себе мужа в будущем. Дочь была готова поспорить, что с таким отчимом лучше бы уж вообще никакого не было, но её и слушать бы не стали. Да и вообще: какое право имеешь грубить старшим и раздавать им советы? Поэтому она упрямо молчала. И теперь — молчала, сжимая зубы и слушая крики, ругательства и громкий спор. Причина спора всегда была одна — отчим докапывался до любой ерунды, будь то недосолёные макароны или пролитый случайно чай, а мать в ответ на это заводила свою шарманку про его алкоголизм, вред спиртного для организма и прочие нравоучения.  Вот и сейчас — они снова лаются, как собаки, и наверняка из-за какой-нибудь ерунды. 

Она — старше чем мать,

Он должен стать ее мужем.

Минуты с семьей за кухонным столом — минуты адские. Она это поняла ещё давно, когда сидела за ужином в мертвой тишине с двумя людьми по обе стороны и была практически не в состоянии сдерживать раздражение.  С тех пор ситуация изменилась мало: теперь она просто старается есть отдельно от всех, за что ей тоже частенько прилетает. Потому что, ну, как же так — мы ведь семья, должны быть ближе друг к другу, проводить время вместе! И никого не волнует, если за это время не будет произнесено ни слова.  Сейчас она сидит с ними за столом, с едва скрываемой ненавистью поглядывает на отчима, пытается есть, хотя кусок в горло не лезет. Слушает их диалог: мама снова говорит какую-то ерунду, ей снова за неё стыдно. Иногда она ощущает себя старше матери, думает, что на ее месте не совершила бы таких очевидных и глупых ошибок, но потом слегка успокаивает свой пыл, потому что в голове возникает другие мысли: какое право ты имеешь так говорить о своей матери? Откуда знаешь, что поступила бы иначе? Это в тебе говорит юношеский максимализм. И всё. На этом внутренний голос заглушён, она снова остаётся в своей вакуумной пустоте.  Диалог прерывается, снова не клеится, словно кто-то забыл смазать уголки бумажек клеем-карандашом. Она смотрит на них, и вдруг решается спросить о том, что вынашивала в голове уже несколько недель.   — Мам, я хочу в институт поступать. — обращается именно к ней, надеясь получить хоть немного больше поддержки, чем от этого упыря. Она удивлённо хлопает глазами в ответ, а потом вдруг начинает смеяться.  — Нет, ты слышал? — обращается к мужу, и у дочери внутри все холодеет. — Институт! Девочка, какой тебе институт? Если школу не на одни тройки закончишь, уже будет победа, — она смотрит на дочь, как на идиотку, и та медленно выдыхает, стараясь не раздражаться сильнее.  — В прошлом году я была отличницей.  — Да какая вообще разница? — в диалог вступает отчим, и это уже точно провал. — На какие гроши ты уедешь отсюда? Думаешь, мы дадим? Размечталась. В этой семье я зарабатываю, и я же решаю, как эти деньги тратить.  Ага: например, на водку и ещё одну пачку «парламента», — мелькает у неё в голове, но она сохраняет выражение лица непроницаемым. По крайней мере, старается.  — Вот выдадим тебя замуж удачно, там уже сама договаривайся. Да ведь и это проблема — естественной красотой тебя мало наградили… — мать хихикает, думая, что очень удачную шутку выдала, а у неё внутри все сжимается в мерзкий комок из обиды, боли и горечи. Вмиг появляется ощущение, что заточенным лезвием проткнули насквозь старую рану, только затянувшуюся розовой кожей.  — Ладно. Я поняла. — ее голос дрожит. Чтобы не разреветься прямо здесь, она начинает думать о том парне, что всегда является перед ней, когда ей плохо. Улыбается, будто бы гладит по плечу, говорит, что она со всем справится. О парне, который смотрит на неё со всех плакатов в комнате своими карими глазами. Это немного помогает: становится легче дышать. Но вечная обида внутри остаётся тлеющим угольком, способным вспыхнуть в любой момент. 

Первый опыт борьбы против потных рук

Приходит всегда слишком рано.

Отчим проходит мимо ее комнаты, останавливается, заглядывает внутрь. Она, как и всегда при его появлении, сжимается в комок.  — Не надоели тебе ещё эти плакаты? — скептически оглядывает стены.  — Нет, — еле слышно отвечает она.  — Музыка у них, конечно, жуткая, не понимаю, как можно такое слушать. Ну, твой музыкальный вкус — явно не мой эталон, — глупо хохочет, а потом выходит. Она смотрит ему вслед с презрением вперемешку со страхом, ощущая дрожь, зуд в кончиках пальцев, и против воли погружается в омут воспоминаний. Они всегда поглощают ее, стоит ей лишь увидеть его затылок с вечно лохматыми волосами, его плечи в выцветшей кофте… Ненависть вперемешку с ужасом.  Воспоминания — самые худшие, которые только могут быть. Пробирают насквозь, каждый раз доводят до слез, никак не отпускают. Воспоминания, из-за которых либо бросаешься с головой в беспорядочный омут связей, либо остаёшься затворником до конца дней.  На жутком, бесконечном репите: мерзость от прикосновения его холодных потных рук ко всем частям тела, страх от его горящего взгляда, боль от его резких движений и синяков, что он оставлял на запястьях. Попытки ударить, отбиться, ещё больше злости в глазах и хриплый голос. Щетина на лице, вечно бледные футболки, неприятно резкий аромат дешевого парфюма. Порочный круг, из которого она пытается выбраться вот уже второй год, но все никак — безуспешно бултыхает лапками в воде.  И главное — даже матери не рассказать: ни за что не поверит. До последнего будет выставлять своего возлюбленного невинным ангелом, даже если и жертвой, и виноватой в этой ситуации окажется ее собственная дочь. Она это поняла почти сразу, и потому молча и терпеливо несла эту ношу. Но порой пробирало до костей обрывками выцветших воспоминаний, и тогда хотелось только забиться в угол и рыдать до потери пульса.  Все это — в её голове за ту одну секунду, пока он выходит, не закрывая за собой дверь. Тяжелые руки, мутный взгляд, невозможность высвободиться, синяки. И снова по кругу.  Тихо и судорожно выдыхает, позволяя слезе скатиться по щеке. Боль? Нет. Хуже. Отчаяние и безысходность. 

Любовь — это только лицо на стене,

Любовь — это взгляд с экрана.

Она берет наушники, делает звук погромче. Только эта музыка помогает ей перенестись куда-то далеко, в другой мир, где нет проблем, слез и боли. Где есть только кареглазый парень со звонким голосом, саксофон, гитара и пронзительные тексты.  Со стен на неё смотрят плакаты, и она лишь улыбается им в ответ.  «Никакой любви не существует», — проносится у неё в голове, — «Я ведь даже не знаю, что чувствуют, когда любят. Мне кажется, я не люблю даже свою мать. К ней испытываю только раздражение, хотя иногда и тянет к ней в объятия. Но в ответ получаю что? Правильно, холод», — она вздохнула. Парень с плаката смотрел грустными ангельскими глазами. — «Неужели я никогда никого не любила? А получится ли когда-то?» — эти мысли повергают ее в леденящий ужас. Становится страшно, что с ней никогда не случится истории из романтичных книг или мелодрам, что ей не удастся испытать на себе это чувство. В этих мыслях — зарождающаяся холодность будущего циника и юношеский максимализм. — «Мне кажется, любовью я могу назвать только то, что испытываю к этому парню на плакатах. Да разве можно любить человека, не зная его?» Она знает, что можно. Ведь она — любит?  И ей кажется, что она его знает лучше, чем кто-либо другой. Его взгляд проникает в самые глубины души, где так темно, что только с фонариком пробираться, и кажется, будто он ей что-то этим взглядом хочет сказать. И она понимает без слов.  — Любовь — это только лицо на стене, — горько усмехаясь, шепчет она себе под нос строчки, которые играют в наушниках. — Да и по-французски ты, Слава, не говоришь, — слабо улыбается, проглатывая слёзы. — И что пьёшь, интересно? И все-таки… Тихо вздыхает. Если любовь и существует, то только такая. 

Парни могут стараться в квартирах подруг,

Она тоже бывает там.

Его руки снова на ее талии, от мягких волос пахнет яблочным шампунем, но картину портит чересчур взрослый парфюм, запах которого прилип к воротнику рубашки. Она смотрит на него, морщась: да ведь он совсем как мальчик, а такие терпкие и тяжелые духи! Ну никак не клеится…   «Мальчику» уже восемнадцать, но она воспринимает их по-другому. Лет эдак до двадцати пяти они ей все кажутся мальчиками, и только тех, кто старше, она может воспринимать серьезно. И то — с большой натяжкой.  Вокруг орет музыка, кто-то открыл окно, чтобы сигаретный дым не задерживался в квартире, на столе выбор не особенно богатый, но она наливает себе немного водки и снова уносится обратно в свои мысли. Он продолжает по-собственнически обнимать ее за талию и девушка внезапно поддаётся.  — Может, отойдём в другую комнату? — он говорит как можно тише, но ему надо перекричать музыку. Она безразлично кивает и плетётся вслед за ним. У него красивые скулы и мягкие волосы, а в ней — много алкоголя, поэтому ей в принципе все равно, с кем. Лишь бы забыться.  Парень пьян настолько, что она удивляется, как у него в таком состоянии встаёт. Вероятно, он ещё и под чем-то. Она безразлично отвечает на его поцелуи, быстро расстегивая джинсы.  Как всегда — приходится делать вид, что ей хорошо. Каждый раз она надеется, что получит удовольствие, и каждый раз продолжает имитировать оргазм.  Правда, в этот раз ей почти удаётся дойти до пика, но лишь по одной простой причине: в алкогольном бреду она закрывает глаза и представляет перед собой лицо, которое смотрит на неё с плакатов в комнате дома. Эмоции это вызывает смешанные, но так она хотя бы в состоянии возбудиться, потому что этот парень, оставляющий поцелуи на ее теле, уже совершенно ее не привлекает — скорее, отталкивает.  Закончив, он тут же падает на кровать рядом, не соображая ничего, а она скучающе зевает и отодвигается чуть в сторону. Из-за двери доносится приглушенная музыка и хохот, но на часах — почти три ночи, и глаза отчаянно слипаются, поэтому она перестаёт сопротивляться, позволяя себе заснуть. 

Но это ей не дает ни черта,

Кроме будничных утренних драм.

Утро после попойки всегда хмурое и пасмурное, даже если на небе солнце. Нет, пожалуй, особенно, если оно там. Но сегодня небо в тучах.  Она выходит из комнаты и идёт к кухне по затихшей квартире. Ещё слишком рано для того, чтобы проснулись главные пьяницы, но ее подруга уже сидит за столом со скучающим видом.  — Ты не ложилась, что ли? — спрашивает, наливая в чайник воду. Она хочет выпить кофе и побыстрее уйти, пока не проснулся тот блондин с острыми скулами.  — Выпила энергетик в пять утра. Тахикардия такая началась, что об этом и речи быть не могло, — она зевнула. — Может, днём посплю.  — Хорошо тебе, — она вздохнула, складывая руки на груди. — Меня мать дома ждёт. Начнёт возмущаться, как всегда… Кофе уже дымился в кружке, она села за стол, со скучающим видом глядя на пейзаж за окном. Мир казался ей серым. Даже вспоминая вчерашние яркие огни и музыку, она видела это черно-белым.  Иногда это пугало, но обычно ей было все равно. Сейчас же стало как-то жутко тоскливо и тяжело на душе.  Вдруг в кухню вошёл парень, и она, морщась, узнала в нем своего ночного партнера. Он улыбнулся ей и подошёл ближе, садясь рядом. Его рука потянулась к ее бедру, но она предупредила движение, возмущенно хлопая по ладони.  — Ты мне вообще кто, чтобы так нагло? — она нахмурилась, делая глоток и обжигая язык. Все не как у людей, блять.  — В смысле? — он опешил, и его лицо приняло глупое вопрошающее выражение. — А то, что мы вчера переспали, это значит..? — Это значит, что мы переспали. Все, — она фыркнула. — Предпочитаю больше об этом и не вспоминать.  — Даже шанс мне не дашь? — она и не замечала, как сильно раздражают эти приторно голубые глаза.  — Нет, — она брезгливо поморщилась. — Мальчик, дай мне кофе попить.  — Вот шлюха, — он цокнул языком и, раздраженно хлопнув по бедрам, вышел из кухни. Подруга молча похлопала ей и с уважением закивала. Она лишь устало закатила глаза, вздыхая. Покоя не давали мысли о том, что дома её ждёт ещё одна драма, похлеще этой — послать к черту собственную мать уже не выйдет. 

А дома совсем другое кино.

Она смотрит в его глаза

И фантазии входят в лоно её,

Сильней чем все те, кто узнают ее.

Она одна дома. Почти на весь день.  Это счастье — почти никогда такого не бывает.  Однако прежде, чем делать что-либо ещё, она садится на кровать, напротив плакатов. Такую роскошь она может себе позволить, лишь когда остаётся в одиночестве, и потому каждый раз для неё особенный. В ушах оказываются наушники, она включает песню, и его голос тихо льётся, создавая сводящий с ума тандем с гитарой.  Она закрывает глаза, представляя его перед собой. Его карие глаза смотря по-доброму, но с огоньком. Ещё проще представить, когда она просто глядит на плакат на стене. Тогда действительно кажется, что он — напротив.  Ее пальцы осторожно пробираются под ткань нижнего белья, и неотрывный взгляд на него, его голос в ушах — все это заставляет ее издать стон уже при первом проникновении. Она представляет, что это его пальцы, и от одних только мыслей об этом у неё тянет низ живота. Она не знает, как ощущается любовь, но ей хочется верить, что примерно так.  Если любви и не существует, хотя бы благодаря музыке она может почувствовать это удовлетворение, когда тихие стоны разносятся по пустой квартире, а в ответ смотрит осуждающе-добрый взгляд карих глаз. И ей этого достаточно, — она удивлённо распахивает глаза, пытается восстановить пульс и дыхание, а потом улыбается, погружаясь в удовольствие с головой. Эти секунды — единственные, когда мир она видит цветным. 

Любовь — это только лицо на стене,

Любовь — это взгляд с экрана.