don't call me

Хёнджин вспарывает незабудки у себя на предплечьях не заботясь о трудах тату-мастера, пыхтевшего и кропотливо высаживающего ему под кожу семена. Лепестки рвутся и затягиваются бурыми каплями. На вкус сладко, если облегчение от моральной боли таковым может быть. Он не впервые красоту раздирает в клочья, топчет и уничтожает, словно заслуживает всей этой грязи и унижения. Или, как говорит гребаный психиатр, путается в себе, теряется в мыслях, но он — господи-боже — обязательно найдет выход! А ещё серенаду запоёт с его-то данными и станцует польку. Ага, блядь. Три раза и ещё столько же сантиметров до грани, пересечь которую он намерен близ весенних праздников. Дата красивая будет и символичная до жути, тошноты и ломоты в костях. Кажется, его снова тошнит. А сорняки треклятые будто в отместку пускают корни, крутящие в жгуты вены и рвущие после. Земля тянет его с каждым днём сильнее, а он теряет силы выбираться и руками разгребать ворох проблем. Тонет, цепляясь только по привычке. Дышит теперь так же загнанно, как во время регрессий и атак по самолюбию, через нереально всратую систему перфекционнических утверждений в его тупой башке. Он выдумывает новые слова, пишет кляксы и разглядывает часами, пытаясь увидеть проблему в них. Тогда он впервые осознал, что эмоционально-образная терапия — та ещё хуйня в руках болтливых и харизматичных шарлатанов. Тогда он понял бесполезность и некую пафосность, коей кичился, захаживая на прием к Мистеру Берду. От птицы у него только орлиный нос и сейф с бахвальством в виде купюр наебанных клиентов, ежедневно впахивающих на работах, кои станут им могилами. Но Хенджин, Хенджин это так не оставит и напишет с десяток правдивых отзывов с нескольких аккаунтов, даже попросит Джисона в помощи разоблачения. Право, если сказать ему, что Берд — тот самый четырехглазый монстр ака инопрешелец, организовавший слёт его любимого сайта аниме в единственный выходной — крутится тот в гробу будет круче реактивного двигателя. И по рентв выйдет спецвыпуск о поразительных передвижениях деревянного ящика в чеченской деревне, чтоб его. Джисон, между прочим, почти все выпуски с завидной внимательностью и озабоченностью просмотрел, собирая свою коллекцию заставок в виде плакатиков к превью. И Хенджин, один из них, валяющийся на полу, раздирает голыми ступнями со скрипом падая на многострадальный копчик, вспыхивающий жаром. Давно пустая голова бьётся об паркетный пол и ошмётки навязчивых мыслей собираются в одного монстра, вгрызающегося с причмокиванием. А черепушка почти трещит и скалится защищая. Что толку? Ни разу не прокатило. Разве что американские горки от решения к действию прокатили. Хребет плавится. Он не держит нисколечки. Хенджин приказывает бабочкам тревоги сдохнуть и ломает крылья уже сам себе. А стекло подготовленной экспонатской-скотской банки толщи прибавляет и крепнет. И черта с два ты выберешься на свободу. Его гвоздем давно прибили, грудину изнизав словами, нитками и прочим мусором, ныне что-то значащим. Пальцы хнычут, дергаясь в импульсе искреннего желания слиться с железом, вспороть брюхо гусеницы. Приступы случаются часто: на него снисходит темнота (от зеркал покрытых и лёгких перекрытых), касается ступней, впиваясь зубьями в ахиллесовы пяты. Он ищет в тьме признания, чуть ли не почести и друга (?), пусть выдуманного, но настоящего. Сомнений не потерпит, те дорого обходятся — буквами, бесполезными пластырями и мокрыми насквозь бинтами. — Метанойя, — ногти скребут плитку у ног, ломаются и слоятся. Хенджин почти молится на фонарики перед собой, глаза закатывая. Пустоты отведали бы белок, облизывая когти. Кровь сохнет и чернится под ногтями, он всхлипывает ещё раз опорожняя желудок, уже стонущий от недостатка пищи. Ах, если бы желчь всех мразей можно было так просто выблевать наружу — он бы не парился над построением самозащиты и самопомощи. Серьезно? Дыхательная гимнастика? Ряд вопросов и анализ триггера? Попроще можно? Ну, видимо, в мире туго с отхождением от самого дебильно трудного и до ахуения долгого пути к облегчению. Он знает способ проще. Больнее. Яростнее и безрассуднее. Наплевать, насрать на всех. Господи, он выдохся в мировой гонке за удачей. Ему не светит даже, как и процентам восьмидесяти, так зачем тратить силы попусту, пытаясь ухватиться за малейший шанс? Чтобы что? Обнадежить и похвалить. Это лицемерие сводило с ума и заставляло строчить злые комментарии, срываясь. Почему? Он такой же. Как бы ни отрицал и пытался свести тему. Все одинаковые и он чертова кровавая масса на этом блядски зелёном полу. Он снова тонет, выблевывая наружу свои органы, а чувства не может. И гниёт, плесневеет от стыда с разочарованием. Они неплохой дуэт. Разрушительный. Море. Хенджин так любит море и песок, но все, что у него есть — слезы и мерзкое ощущение после них. После. После. После. Долбит в глаза и даёт пинки будущее. Оно есть. Он держит в руках крепко, но творит дикие вещи, потому что все кажется не таким важным, как пустой сантиметр над веной и три с половиной над родинкой. Самой любимой, какая у Ликса имеется в том же месте. Туалетная бумага ласкает ее, не давая грязи коснуться и запятнать своей болезненностью. Он заразен, черт возьми. Он и есть зараза. Не смертельная, а так: на недельку с першащим горлом и сухим кашлем, затем — внезапно обострившимся ринитом и на всю жизнь. Чувствительность к запахам, вкупе с миллиардом побочек и причин аллергических реакций. Благовоние с морозным ароматизатором, что дурно влияет на участившиеся мигрени. Хенджину плевать. Спасается парфюмированной водой Феликса и задыхается от эмоций, от чувства безопасности, получая ежедневный разрыв сердца от встречи к встрече. Он нуждается, он зависим и болен. Но нарочно болеет, чтобы лечение не заканчивать. Или это очередное самовнушение? Похуй. Ему, блядь, просто нужен Ликси. С ямочками на щеках, морщинками у глаз и самыми идеальными веснушками в мире. Он молится, просит пощады у заведомо пустого алтаря. Иконы разбили, щепки жевать заставили и бросили у подножья чужого горя. Подобное притягивает подобное. Холод сольется с теплом, если то уравновесит температуру. Солнце однажды взорвется. Феликс приходит два, минимум три раза в день. Минута в минуту. С новым платком в сжатой ладони, которая поселится в волосах Хенджина или у постели. Смятая, ранее прижатая к груди. С разводами от искренности. Соленая, как камни у могильных плит. Ликс учит считать его до десяти, но не ладится: Хенджин только доходит до пяти и сбивается, черкая на руке ножиком по ошибке. Солнце пугается и вскидывает чужие руки себе на плечи, отвлекая басистым голосом и яркими глазами, слишком глубокими, чтобы не впасть в своего рода транс. Ему почти легче и светлее становится в комнате с одним дешёвым торшером. Феликс сияет, а он горит, прикасаясь к щеке и стирая море. Один. Два. Три. Четыре. В этот раз ему не удается прийти и прижаться, являя ангельскую натуру и трепеща над волосами озорной птичкой. Хенджин постукивает по кнопке видео вызова несколько раз и с замиранием сердца считает гудки, за которыми… Пять. Шесть. …пустота. Он задумывается, что нет нужны ломать людей манипуляциями, давить на слабые места. Стоит только оставить их в недосказанности и молчании — они сами сломают себя. — Хенджин, — голос Солнца запыхавшийся, немного усталый, но лучики искрятся по его спине мурашками. Он рад, нет, он счастлив до ужаса. Его облегчение следует попутной волной, лишь бы не захлестнуло. Метанойя. — Чем занимаешься? — тихий сип вырывается из горла, а ладонь намертво срастается с лицом, лишь бы рыдания заглушить, — Это вода там бежит? Рамен наловчился готовить? — Д-да, — запоздало и несмело, на полу-выдохе. Ликс тихо хихикает. — Я знал! Знал, что рассказывал не зря. Ты выслушал, всё-таки, — он вовремя остановил себя, чтобы не удариться головой, желая выбить всю дурь и рвануть к Солнцу. Оно сжигало. Стоит чуть-чуть перетерпеть и эта горящая кожа остынет в ледяной воде. — Не забудь довести воду до состояния бульканья, ладно? Ванна отрезвила и взвинтила каждый нерв до нужной кондиции. Веко немного подергивалось и, в попытках усмирить заевший тик, пришлось расцарапать чернявые пятна под глазами. Ему нравились кляксы. Простые и незамысловатые. Как он. Семь. Восемь. — Хорошо. Ликс? Девять. — М-м? — едва взволнованно мяукнул в ответ и зашуршал в динамике, очевидно, переодеваясь после вечерней прогулки. Десять. — Я досчитал до десяти. Шипение прекратилось. Непонятно для Феликса, они как-то умудрились пропустить фазу стоячей воды и сразу перешли к ее кипению. Попутно с ответом, губы растянулись в мягкой улыбке, а подушка прижалась к лицу, усмиряя визг умиления и впитывая облегчение. У него получилось. У них. — Я горжусь тобой, Хенджин. Буду скоро, оставь и мне немного! Звонок прервался одновременно с хрипом. Хенджин всё-таки сварился в своих мыслях, булькая горящими запястьями в воде.