Flowers Bloom and Wither

И вот настал час прощанья. — Я буду плакать о тебе, — вздохнул Лис. — Ты сам виноват, — сказал Маленький принц. — Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно; ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил... — Да, конечно, — сказал Лис. — Но ты будешь плакать! — Да, конечно. — Значит, тебе от этого плохо. — Нет, — возразил Лис, — мне хорошо.

Антуан де Сент-Экзюпери, "Маленький принц" Хаджиме навещает его каждый вечер. Пулей прилетает, как только отпускает работа. Запыхавшийся, раскрасневшийся, с неизменной ласковой улыбкой на губах и парой кисло-сладких мандаринов в пакете. Нагито большую часть дня проводит с закрытыми глазами. Лежит на спине, вытянувшись на узкой койке, и вслушивается в приглушëнный, убаюкивающий писк оборудования. Бережëт силы для вечера. А ещё так, с закрытыми глазами, проще отвлечься. От нестерпимой белизны вокруг. От холода больничных простынь. Проще представить, что он снова дома, в уютной, мягкой постели, и в такие моменты ему даже чудится, что он слышит звон чашек на кухне и чует аромат свежесваренного кофе. Он лежит с закрытыми глазами, но всё равно всегда безошибочно определяет момент, когда Хаджиме приходит. Ещё до того, как дверная ручка с тихим скрежетом повернëтся. Просто улавливает его присутствие каким-то мистическим образом. И улыбается, ощущая, как матрас на краю койки прогибается под чужим весом. Они оба знают, что он больше никогда не выйдет отсюда. Не пробежит босиком по траве, не услышит шум моря, не вернётся в их общую квартиру. Да и вообще не будет таким, как прежде. Но, пока у них ещё есть время, они сполна наслаждаются чудом под названием жизнь. Стремятся наполнить воспоминания друг друга тысячей ярких моментов. Чтобы Хаджиме было что хранить. Чтобы Нагито было что взять с собой. Когда в запасе остаются считаные недели, начинаешь ценить каждую мелочь, которая тебя окружает. Поэтому Нагито жадно ловит каждый обеспокоенный взгляд, каждое прикосновение Хаджиме, когда тот осторожно помогает ему одеться, подняться и выйти на улицу, в тихий дворик позади диспансера. Каждый молодой зелëный листик, каждый лоскут ярко-лазурного неба в обрамлении пушистых облаков, каждую россыпь веснушек на теле любимого человека — в тех местах, где его поцеловало солнце. Нагито запрокидывает голову, подставляя лицо нежному майскому ветерку, наполненному сладковатым запахом распустившихся цветков. Пряди выцветших, иссушëнных волос ерошатся и лезут ему в глаза. Хаджиме тихо смеётся и, остановившись, откидывает их с бледного, как саван, лба. Этот смех — лучшее, что Нагито слышал в своей серой, невзрачной жизни. И эти лëгкие касания губ, которые Хаджиме оставляет на виске, заправляя волнистую прядку ему за ухо, — они заставляют его забыть о тошноте и боли, словно их и нет. Иногда Нагито задаётся вопросом, чем заслужил его. Почему Хаджиме вообще терпит его, особенно теперь, когда он слаб, беспомощен и совершенно ничтожен. Почему не найдёт себе кого-нибудь... лучше. Как-то раз он озвучил эти соображения Хаджиме. Тот нахмурился, и Нагито даже показалось, что он разозлился и теперь, после таких глупых слов, уж точно уйдёт. Поэтому Нагито стал извиняться. Но Хаджиме лишь покачал головой. И в сотый раз за их знакомство объяснил, что Нагито не жалок и не ничтожен. Нагито никогда не возражал. Только улыбался мягко и робко — и слушал, слушал, слушал. Они неспешно идут рука об руку по тенистой аллее, ведущей в глубь двора, и говорят обо всём на свете. О погоде, о забавной новости, которую Хаджиме вычитал в утренней газете по пути на работу. О том, в какое кафе они бы сходили и какую собаку Нагито хотел бы завести. Когда правда любишь кого-то, каждая деталь имеет значение. Никто из них так и не признался другому в чувствах. И никогда уже не признается. Да и зачем? Если всё понятно и так. Обычно Хаджиме придерживает Нагито за талию, пока они бредут по мощëной дорожке. Он не понаслышке знает, насколько ослаб за последние месяцы Нагито, и изо всех сил старается снизить нагрузки, которые тому приходится испытывать. Внимательно следит за тем, чтобы Нагито не оступился и не упал. Иногда им хочется просто помолчать вдвоём. В такие мгновения Хаджиме садится на деревянную скамейку под раскидистой, тенистой кроной, а Нагито устраивается рядом и закидывает ноги ему на колени. Прижимается ухом к груди и вслушивается в то, как где-то в глубине бьётся дорогое сердце. Хаджиме утыкается носом ему в макушку, и они сидят так долго-долго. Но потом Хаджиме достаёт из сумки расчёску. Если бы не он, то волосы Нагито давно превратились бы в сплошную паклю: сам Нагито совсем за ними не следит. Никогда особо не следил, а сейчас — и подавно. У него нет сил. Движения Хаджиме бережные, он старается не дёргать за запутанные пряди: боится сделать Нагито больно. От этой мысли внутри становится тепло, и хочется заплакать. От счастья. И Нагито готов умереть прямо здесь и сейчас: на этот раз — от избытка нежности и благодарности. Ведь до Хаджиме никто не боялся сделать ему больно.

* * *

На заднем дворе, у самого забора, стоят, вросшие опорами в землю, старые железные качели с кованой спинкой. Они остались ещё со времён, когда на месте больницы был детский дом. Хаджиме знает, что Нагито уносится далеко в свои мечты, когда качается. Поэтому он каждый вечер приводит его к качелям, достаёт из пакета затëртый мягкий плед, стелет на сиденье и помогает Нагито забраться. Когда-то Нагито стыдился своей любви к качелям. Боялся, что Хаджиме осудит его за такие детские развлечения. Скажет, что это несерьёзно. Но Хаджиме не осудил. Только с лëгкой улыбкой переспросил: "Значит, тебе нравятся качели?" Он вообще никогда не осуждал. И сейчас он стоит рядом, раз за разом раскачивая поскрипывающие качели, как только они замедляют ход. Назад-вперëд, назад-вперëд — Нагито нравится, когда они раскачиваются сильно, до предела, когда кажется, что ещё немного — и улетишь. Голова слегка кружится, пальцы цепко сжимают прохладные перекладины, и перед глазами — только необъятное, мирное и такое близкое небо. Как когда-то в детстве, когда мама водила его на площадку. Нагито отворачивается и украдкой смаргивает. Слезинка быстро скатывается по щеке и растворяется в сухих, безжизненных волосах. Это — единственная слезинка, которую он себе позволяет. В тех неделях, что ему остались, нет места слезам и пустым вопрошаниям. В них есть место лишь для тихой радости от жизни и тепла родного человека рядом. — Скоро на терапию, — напоминает Хаджиме спустя какое-то время. Нагито кивает и, помолчав, робко спрашивает, глядя куда-то в сторону: — Почитаешь мне? Всё никак не может привыкнуть к тому, что имеет право просить о таких вещах. На этот раз кивает Хаджиме и плавно тормозит качели. Нагито протягивает к нему руки, и на несколько мгновений они заключают друг друга в бережные объятия. Хаджиме гладит его по голове, зарываясь пальцами в волосы на затылке, и шепчет на ухо, что Нагито дорог, важен и ценен. Странные вещи. Но, раз Хаджиме так считает, Нагито верит. Хаджиме приподнимает его, помогая слезть с качелей. Раньше у него не получалось поднять Нагито, и тот неоднократно подшучивал на эту тему. Теперь же Нагито до страшного худой и лëгкий, и иногда, когда он слишком устаёт, Хаджиме даже носит его на руках. Нагито совсем не возражает. За время их прогулки солнце начинает клониться к закату, и двор медленно наводняют бархатистые розовые сумерки. Они снова идут по дорожке, держась за руки, и обмениваются светлыми улыбками. Вдыхают полной грудью тёплый воздух, слушают шелест юной листвы и следуют за ускользающими лучами. И в этот момент обоим кажется, будто никакой это не конец, а только начало. Они вместе заходят в процедурный кабинет и садятся друг напротив друга. Смотрят в глаза и переговариваются беззвучно, одними губами, пока вокруг суетятся медсёстры. А когда их наконец оставляют наедине, Хаджиме достаёт книжку, которую принëс из дома, и кладёт на колени. — "Маленький принц"? — приподнимает брови Нагито, увидев иероглифы на обложке. — Не поверишь, но я ни разу её не читал. — Я подумал, что тебе понравится, — усмехается Хаджиме. — Знаешь фразу: "Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил"? И Хаджиме читает ему вслух. А Нагито молча внимает, прикрыв глаза и растворяясь в любимом голосе. Над его головой возвышается уродливая капельница, к которой прикована искалеченная левая рука. Драгоценное дополнительное время переливается в пластиковом пакете и перетекает в вены Нагито крошечными каплями. Ему нравится слушать. И не столь важно, какую книгу выберет Хаджиме на этот раз; главное — то, что они проводят время вместе, что ему читает именно Хаджиме, а не кто-то другой. Это возвращает его в дни, когда у него ещё были силы ходить вместе в библиотеку и там предаваться чтению, сидя бок о бок. Теперь же у него нет сил даже на то, чтобы просто самостоятельно читать, лëжа в постели. После терапии — сон. Хаджиме помогает Нагито переодеться в пижаму, взбивает, как может, тощую подушку и тщательно укрывает его одеялом. И только открывает рот, чтобы пожелать доброй ночи и сообщить, что уходит, как чувствует слабую хватку на запястье и слышит: — Хаджиме... Не мог бы ты побыть со мной, пока я не засну? Если это не слишком наглая просьба, конечно. Я пойму, если ты отка... Хаджиме не даёт ему договорить и опускается на кровать у изголовья. Не смеет ослушаться такой простой и человеческой просьбы. Тыльной стороной ладони проводит по щеке Нагито, неотрывно глядя на умиротворëнное лицо, а второй рукой мерно поглаживает плечо. Потом слезает с кровати, садится на корточки и неловко приобнимает его поверх одеяла. В объятиях тепло и приятно. Нагито счастливо выдыхает и придвигается ближе к краю, чтобы прижаться к Хаджиме ещё крепче. И в этот момент он чувствует себя действительно счастливым. По крайней мере, он умирает любимым.