Может быть

Кэйе кажется, что, умри он, Дилюк и не заметит. Даже бровью не поведёт, не кинет незаметного взгляда, старательно скрывая под маской холода и равнодушия самое, что ни на есть, беспокойство. Не спросит мельком, среди разговора, не видал ли кто его, не станет искать. Потому что Дилюку всё равно. Кэйа соврёт, что, глядя на сведённые к переносице брови, проступающие на скулах желваки и опущенные уголки блёклых губ, не захочет увидеть его улыбку снова. Нет, не ту старательно натянутую, появляющуюся исключительно из вежливости. А невероятно ласковую и мягкую, услышать заразительный, громкий смех, увидеть искры в глазах, оснащённых приятными алыми красками, хитрый прищур. Знает же, — это только его сладкие мечты, отдельный счастливый мирок, попасть в который может исключительно в тёмные, бессонные ночи. Потому что Дилюку всё равно. Альберих не признает, что ему больно. Не осмелится, будет улыбаться и противно, натянуто хохотать, и никому никогда не доверит своё, объятое болью, сердце. Потому что Дилюку всё равно. И только небо застилает покров прохладной ночи, Кэйа проведёт по запястье лезвием, лёгким, ленивым движением. За каждой алой и тонкой царапиной — от бумаги и не отличить сперва — скрывается попытка сбежать от себя. Это — его карма, проклятье. И никто не спасёт страдающее сердце, не обнимет аккуратно, не поцелует осторожно и словно опасливо, одним неприметным касанием сахарных уст. Потому что Дилюку всё равно. Но в этот вечер всё по-другому. Теперь капитан и взгляда не поднимет. Попросит тихо бокала вина, — панацея от всех проблем, ох, да, — и, засмотревшись, проследит за руками, скрытыми за кожаными перчатками чёрно-красной расцветки, на то, какими ловкими движениями они намешивают напиток сначала для иной клиентки, а потом и ему. В итоге, алое пятно на тёмной древесине барной стойки —«Ох, как же так, мастер Дилюк?» —кажется ему куда интереснее, нежели рубиновые, пронзительные очи. Ведь в сердце что-то неистово колет и жжёт, а вполне сносный настрой как рукой сняло. Не в первый раз, привыкнет. Альберих хватается за ножку бокала, максимально игнорирует подкатившую к глотке горечь напополам с желчью да заговаривает с младшим по званию рыцарем. Исключительно в попытках скрыть тоску с отчаянием, мелькнувших в усталых движениях. Уже даже и не пытается ведь наладить контакт с младшим Рагнвиндром. Знает — не выйдет. Потому что Дилюку всё равно. Но внутри всё тускнеет с каждой секундой, тиканьем настенных часов и лёгких разговоров. Не выдерживает — уходит намного раньше положенного, отмахиваясь, а фирменный напиток оставляя нетронутым, а затем позорно сбегает, пятками сверкая. Тяжко выдохнуть позволяет себе только переступив порог своей отдельной комнаты в общежитии Ордо, благостно отданной ему в распоряжение Джинн около трёх лет назад. Запоздало осознаёт, что успокоиться не выйдет: дыхание сбилось, а тело трясло, поэтому в руках оказывается драгоценный запас на чёрный день — бутылка вина из таверны «Кошкин Хвост». Что ж, он вполне может назвать себя предусмотрительным. Дальше — туман. Очертания предметов вокруг являются затуманенному взору, аж когда опирается да и оседает подле древа в Долине Ветров. И долго-долго всматривается в корни огромного дуба*, слушает шелест листвы, выпивает. О посторонних не думает: кому в здравом уме вообще взбредёт шляться так поздно? Воспоминания накатывают с головой, хочется нажраться вусмерть и не проснуться больше. Оборачивает полупустую бутылку да хмыкает, оценивая свои скудные припасы. Раздумывает о причине своих страданий, невольно поглаживая искрящийся голубым глаз Бога, который вовсе даром и не был — жалкое клеймо, всё напоминающее о собственном происхождении. И Дилюку плевать на него. Он вздрагивает и, чувствуя внезапный порыв жалко разрыдаться, отпивает в несколько глотков ещё четверть. Нащупывает в боковом кармане средних размеров охотничий ножик. Рассекает запястье одним лишь дёрганным движением руки, по случайности срезая кусок развязанного бинта, некогда безвольно свисающего. Наблюдает за стекающей вниз к траве кровью, за вновь открывшимся ранам, нанесённым недавно. Не получая никакого эффекта, — разве что притуплённого, почти что незаметного, — делает ещё надрез, и ещё, ещё… До тех пор, пока на руке не остаётся живого места. Из Альбериха вырывается тихое цоканье: ожидания оказались не оправданы, по крайней мере, внутри всё ещё теснилась зияющая дыра из боли и тьмы, которую, казалось, скрыть нечем. Видимо, Кэйа слишком припозднился с этими мыслями — в глазах темнеет, а конечности ослабевают, выпуская оружие из цепкой хватки. На следующее утро Кэйа очнётся в тёплой, такой знакомой постели, накрытый мягким одеялом, с бережно наложенными на руке повязками. Потому что Дилюку всё равно. Или нет?