После невесомости

Да, это был Хогвартс. То место, которое она считала домом. Любимые светлые коридоры с запахом дождя. Шелест золотых листьев во дворе, медленно переносимых ветром от одного угла замка к другому. Любимый октябрь. Сколько бы времени ни прошло, Хогвартс будет её убежищем. Особенно сейчас, когда она лишилась родного дома. После победы над Волан-де-Мортом в мае, ей было сложно свыкнуться с мыслью, что родители её не помнят. Но жертва оправдывала себя — они были живы и здоровы. Счастливы. Только без неё. Гермионе не хватало матери. Ее теплых объятий и морщинок под глазами. Не хватало ее улыбки, голоса. Она чувствовала огромную дыру в груди, которая никогда не восполнится. В глазах отца и матери она видела родной дом. Тёплый и уютный. Нет, Хогвартс не ее дом. Это пристанище, как остров с одинокой пальмой, под которой она могла спрятаться от боли. А могла ли? Гарри. Тяжесть ещё больше обрушилась на ее плечи, когда ей снова захотелось его обнять. Больно его видеть, но не иметь возможности дотронуться. Он стал холодной прозрачной тенью и сам понимал, что друзьям тяжело на него смотреть. Чувство вины одолевало каждый раз при их встрече. Хуже всего было Джинни. Призрак Гарри чаще всего находился на астрономической башне, где убили Дамблдора. Она перестала посещать астрономию и больше времени проводила в лазарете. Для остальных — она помогала мадам Помфри, но Гермиона знала, что Джинни сама получает там помощь. Пустота. Гермиона закрыла глаза и повернулась к полуденному солнцу, стараясь впитать в себя его свет и тепло. Нет. Внутри нее кромешная темнота и любимый октябрь это не исправит. Закрыв, так и не начав читать учебник, она поднялась со скамьи и поспешила в подземелья. Профессор Слизнорт жеманно помешевал в котле свою очередную тему урока. Гермиона первая оказалась в кабинете зельевара и расположилась на уже привычном месте — первая парта слева от стола профессора. Раскладывая принадлежности, она неотрывно смотрела на повторяющиеся движения профессора — шесть раз по часовой стрелке и три — против. — Здравствуйте, профессор Слизнорт. — Доброго дня, моя дорогая, — посмотрев на неё, у профессора исказилось лицо. Подумав, он собирался что-то сказать, но дверь в кабинет громко распахнулась: размашистым шагом к ним ввалились Рон и Симус. За ними начали прибывать остальные студенты. Рон, дорогой Рон. Как только он ее увидел, от уверенности не осталось и следа. Гермиона быстро спрятала глаза в учебник. Накануне вечером, в башне старост Рон вновь пытался сблизиться. Гермиона же не горела желанием, мягко выражаясь. Она чувствовала перед ним ответственность и вину, что должна позволить им перейти черту поцелуев к более серьезным отношениям. Но никак не могла заставить себя хотеть этого. Рон, пыхтя и краснея просто сжимался под ее взглядом и у них ничего не получалось. У него ничего не получалось. Каждый раз он уходил непрерывно извиняясь, а Гермиона просто засыпала с чувством вины. Она хотела сделать ему приятно, понимая, что его молодому организму нужна физическая близость. Понимала поведение Рона — с безэмоциональным овощем вряд ли что-то может получиться. Они сели за соседнюю парту, немного перешептываясь. Рано или поздно Гермионе нужно будет преодолеть в себе этот барьер, но не сегодня. После занятий она поднялась в башню старост и просто упала на кровать, закрыв глаза. Было… никак. Так она и не заметила, как уснула. Ей снился Гарри. Он кричал ей что-то, но она не слышала, будто под водой. Нет, она действительно под водой. И она задыхается… Резко вздохнув, она открыла глаза. Накинула мантию и побежала в сторону астрономической башни. Было уже заполночь, луна ярко освещала обычно темные в такое время суток коридоры. —Гарри? Гарри, где ты? Гермиона обошла башню, но его нигде не было. Ветер глухо просачивался сквозь окна. Тревога никуда не делась, ей нужно с ним поговорить. Посмотреть на него. Спросить, как он. Вероятно, он сейчас летает. Она застыла. Забавная ирония судьбы: ему уже не нужна метла. От осознания внутренности вновь стянуло невидимой холодной судорогой. Гермиона закрыла глаза, стараясь прочувствовать боль до конца. Возвращаясь в свою башню, она заметила движение: кто-то в черной мантии двигался слишком быстро для обычной полуночной прогулки под луной. Гермиона пошла за нарушителем медленным шагом, который потом сменился на бег. Ну, конечно. Впереди показались светлые волосы и, наверняка, был слизеринский галстук. —Эй ты, змеёныш! Гермиона побежала за ним так быстро, настолько позволяли ей ноги, находу вытаскивая палочку. —Петрификус… —Экспелиармус! Вот чёрт. Восхитительно. Сама виновата. Её учили далеко не этому - сначала раскрывать себя, а потом нападать. Злость. Она не может ей напиться. Когда Гермиона чувствует гнев, на спине словно появляются крылья. Она физически ощущает себя свободной. —Что ты здесь забыл, сукин ты сын? —нет, это не слова обычного человека. Это рычание дикого волка перед жертвой. Малфой посмотрел ей в глаза. —Тот же вопрос и к тебе, Грейнджер. А это был гром. Голос разлился по коридору отрикошетив от каменных стен. Попав точно в неё. —Я тут староста, а ты нарушитель дисциплины. Минус 15 очков слизерину. —Да хоть сто забирай, сука. —Опусти палочку, Малфой. Она слишком быстро зашагала к нему навстречу. Гермиона не чувствовала себя загнанной в угол, ни капли страха. Один животный инстинкт разорвать предателя на части. Голыми руками. —И не подумаю. Силенцио! Она схватилась за горло, в бессмысленной попытке разодрать его к чёртовой матери. —Сладких снов, рыбка. Пнув ногой подальше лежавшую около него палочку, он завернул на угол. Мерзкий гад. Поборов желание бежать за ним, Гермиона решила пойти в спальню. Это не рационально. Вернувшись, она погрузилась в мысли: где обещанная счастливая жизнь? Где заслуженное спокойствие? Может победа на войне - это ещё не победа? Может война ещё не закончилась?