Боль взаимной любви

Его нигде не было. Ни дома, ни у ручья, ни у моста или пещер. Не было в его любимом месте в лесу — на небольшой поляне, что весной и летом укрывалась цветами. Сатоши прикусил губу. Плохо. Хонг ушёл совсем один. Один со своим горем, не оставляя шанса на помощь. — Я дал ему травяные мази и глазные капли, которые помогут немного восстановить зрение, — Чонган поцепил кипятиться маленький чайник на дзидзайкаги над очагом. — Он отказался. Убеди его, Сатоши. Я знаю, что моё лечение не магия, как у Такао, но всё же, я могу помочь. Думаю, наш дзёнин, когда вернётся, тоже предложит помощь Хонгу. Ты должен заставить его принять это предложение. Ниндзя хмыкнул. Помогать человеку, который помощи не хочет — гиблое дело. — Я постараюсь, — он взял протянутую дедушкой чашку чая. В нос ударил терпкий и успокаивающий запах трав. Горячая керамика приятно обожгла пальцы, и Сатоши сделал глоток, отозвавшийся теплом по всему телу.

***

Хонг появился в доме за полночь. Ступал он настолько безшумно, что не разбудил бы даже чутко дремавшую кошку, вот только ожидавший его ниндзя не смыкал глаз. — Я рад, что ты всё же пришёл, — лежащий на кровати Сатоши повернул голову в сторону двери и приподнялся на локтях. Хоть события последних недель и истощили его, а спать с каждым часом хотелось сильнее, он терпеливо ждал. — Тебе следовало отдохнуть, столько дней в дороге, чтобы добраться в деревню, — Хонг стоял в проёме между гостиной и спальней. В скрывавшей его тени от ярких бликов луны из открытого окна. У Сатоши сжалось сердце. Он помнил, как в тот день синоби получил ту рану — огромный бордовый ожог едва ли не на половину лица. Тогда они были разгорячены битвой и мало задумывались о произошедшем, оставляя место только стучащему адреналину в ушах. Но когда Мей разрушила врата, последние о́ни и рейки были найдены и убиты, Хонг исчез. Оставил лишь записку, что возвращается в клан, раз миссия завершена. Сатоши сел, свесив ноги с кровати и опершись руками о край. Он побоялся встать, побоялся спугнуть. Шевельнуться ещё хотя-бы на сун вперёд. — Как ты? — прозвучало глупо. Ведь как может чувствовать себя тот, чье лицо изуродовано магией и огнем. Ниндзя в тени цыкнул… И шагнул вперёд. Лунный свет прошёлся яркими бликами по бугристой воспалённой коже с левой стороны. Глаз был прикрыт, из-под тонкой щёлочки век поблескивал налитый кровью белок. Сатоши закусил губу. После нескольких недель рана выглядела даже хуже. Потемнела и местами даже обуглилась до черноты. Этот идиот даже не смог нормально обработать ожог! — Я плохо вижу этим глазом. Почти ничего. Лишь размыто различаю свет и тень. А ещё, скорее всего, перестал слышать на левое ухо, — Хонг шагнул ещё ближе, указывая на рану. Здоровый уголок его рта подрагивал в нервной улыбке. — Когда я был в лесу, не сразу смог заметить оленя. В ответ Сатоши удалось лишь кивнуть. Это было единственное, что он сейчас мог сделать. Сказать было нечего. Слова застряли комом в горле. Они были неправильными и рассыпались в бессвязное ничто. Они не смогут ничего вернуть. Прежнего Хонга. Его Хонга. Чопорного, дотошного и привередливого. Смелого, яркого. Прекрасного. Стоящий перед ним синоби был одним из лучших охотников среди ниндзя. Уступал ему даже нетерпеливый Кадзу. Хонг мог почуять животного даже на расстоянии сотен метров, мог уловить нетерпеливый шепоток с другого конца шумного постоялого двора. Он имел тонкий слух, так ценившийся в клане, и едва ли не совиное зрение. — Чонган сказал мне, что ты отказался от лечения. Почему? — мужчина медленно поднялся с кровати, боясь спугнуть. — Лечить нечего, — ниндзя повёл плечами и ещё больше ссутулился. — Ты сам знаешь, что полностью восстановить зрение невозможно. Ведь раны, нанесённые демонами, никогда не заживают до конца, — Хонг замолчал, зажевав губу. Сатоши сделал неуверенный шаг, приподнимая руки в успокаивающем жесте. Грудь раненного ниндзя нервно вздымалась и опускалась. Словно у загнанного в угол зверя. — Ты хоть понимаешь, что я теперь всегда буду таким? — Хонг резко перешёл на крик, и его рана натянулась на таком родном лице. Корочки треснули, и из них начали сочиться капельки сукровицы и крови. — Я такой, — он махнул рукой в сторону увечий, — и этого не исправить ничем! Я, считай, что руки лишился — и даже хуже, стал бесполезным. Кому нужен ниндзя, к которому подкрасться легче простого?! Я слишком приметный для вылазок днём: моё лицо отпечатается в памяти каждому, с кем я повстречаюсь. — Всё равно ты всегда больше любил работать в тени, скрывая лицо под маской, — Сатоши попробовал пошутить. И сразу понял, что неудачно. Он шагнул ещё ближе, так, что теперь мужчин разделяло всего лишь один сяку. Просторная спальня, казалось, сжалась до размеров кои. Сатоши было больно, он чувствовал злость и разочарование, что не мог сделать ровным счётом ничего. Ни спасти тогда, ни утешить сейчас. Впервые в жизни он чувствовал себя бесполезным. И никчёмным. И даже больше, чем никчёмным, ведь понимал, что человеку — его любимому человеку — стоящему сейчас перед ним, в сотни и тысячи раз хуже. Если бы он только мог забрать эту боль: — Я… Мне не стоило этого говорить. Хонг хмыкнул, уголки его рта снова поползли вверх, и с губ слетел первый истеричный смешок. — Ха-ха, может… Может ты и прав, — он прижал одну руку к груди, сотрясаясь от беззвучного смеха и сжимая одеревеневшими пальцами хаори. — А если начну ходить с такой рожей, буду выглядеть устрашающе. Запугаю одним видом. До икоты. Сатоши напрягся, играя желваками и закусывая внутреннюю сторону щеки. Ему хватило секунды взглянуть на такое родное лицо и понять — синоби на грани. Он сделал последний шаг, протягивая руки, как раз в тот момент, когда глаза Хонга начали подозрительно блестеть. Практически всегда пустующую в тишине комнату наполнил первый клекочущий всхлип. Сатоши ещё крепче сжал объятья, пустыми глазами уставившись в тёмный коридор. Он никогда не видел Хонга плачущим. Ни разу за свою жизнь. Ни когда погибла его мать от болезни, ни когда его отец совершил самоубийство. О нет… «Какой ты дурак! И почему ты сразу об этом не подумал!» — давние воспоминания один за одним начали всплывать в закостеневшей от шока памяти: неудачная миссия с десяток лет назад, когда одного синоби предал информатор из Западной провинции. Чаша весов тогда склонилась не в сторону клана Наито. Тогда в Широ, отца Хонга, попала чаша с раскалённым маслом, после чего он ослеп… И потерял всякую волю к жизни. — Прости меня, — голос Сатоши прозвучал совсем тихо. Тяжелый воздух замер в комнате, яркие блики луны скакали между встревоженных лиц, вглядывающихся друг в друга. — Что? — такой же едва слышимый удивлённый выдох. — В этом нет тво… Есть! — Есть! Я не смог уберечь тебя. Ты столько раз спасал мне жизнь, что это дороже даже тысячи золотых, — в голосе послышались дрожащие нотки. — А если бы ты умер? Всё произошло так быстро, что я не успел ни среагировать, ни даже испугаться, — щёки обожгло чем-то горячим — первые слёзы скатились обпекающими дорожками по коже. — Мне так жаль… Какой же Сатоши мерзавец. Он ведь сейчас просто жалел себя. Жалел, что мог и может потерять Хонга. Остаться без него. Он едва сдержал себя от эгоистичного «не покидай меня». Да как он вообще посмел об этом думать. Он должен уважать человека, стоящего сейчас перед ним. Стоящего и державшего дрожащего Сатоши за плечи. Поглаживающего большими пальцами напряжённые плечи. Почему Хонг его успокаивает? Почему ведёт себя так? Всё было неправильно. Это Хонг должен был остаться невредим. Это он должен был и дальше показательно охотиться для клана и приносить первоклассную добычу. Он должен был оставаться их самым чутким шпионом. Счастливым синоби, занимающимся тем, что любил больше всего: забираться с утра на самую вершину горы клана и слушать заговорщицкий шёпот деревьев и ветра. Он не заслужил такой раны. И не заслужил такого предательства от Сатоши: — Прости, — он извинялся за всё подряд. За то, что боялся, за то, что был недостоин даже мизинца Хонга. Даже за то, что стоял и просил прощения вместо того, чтобы что-то сделать. — Прости. Прости. — Я забыл… — голос ниндзя надломился. Сатоши вздрогнул в чужих-родных руках и уставился взглядом в Хонга. Из обоих его глаз тоже лились слёзы. Из левого дорожка извивалась между буграми ожогов, словно горная река, а затем собирала капельки крови, наливаясь мутной тёмной каплей у подбородка. — Я забыл, что эта жизнь принадлежит не только мне. Я сожалею о том, что оставил тебя. Мне было так тяжело, но тебе было намного тяжелее, — Хонг притянул синоби к себе, крепко прижимая. — Я не должен был поступать так эгоистично… Сатоши вцепился руками в хаори на плечах у ниндзя. Он не мог отпустить. Не мог даже думать о мысли, что Хонг оставит его. Уйдет в один день и больше никогда не вернется. Сатоши просто возьмёт его израненную душу и будет её лелеять. Он привяжет его к балкам в доме, если это потребуется. Он будет сам наносить мази Чонгана. Упадёт на колени перед Такао и отдаст всё, что тот попросит, лишь бы излечить любовь всей его жизни. Любовь, с чьим мнением он не захотел считаться. Запах Хонга, такого близкого сейчас, был знаком на уровне инстинктов. Сейчас он отдавал кровью, воспалением и страхом. Но Сатоши был готов дышать им вместо воздуха. А все знают, что без воздуха человек задыхается. Без него невозможно жить. А жить Сатоши хотел. И он заставит Хонга. И кто же после всего этого эгоистичный?