Счастливые дети не злятся

      — Хорошо, — выдохнул мужчина и положил широкие ладони на детские колени. — Чуя, расскажи ещё раз.       Легкая дрожь пробежалась с макушки до пят, но Чуя так и не смог поднять взгляда. Накахара плотно сжал губы, непроизвольно выдавая себя.       — Почему у тебя такое лицо?       Сейчас Чуя не помнит о том дне ничего, кроме звука падения стен, собственного мира. Ощущая совершенно беспочвенный стыд и вину, рыжий боялся посмотреть в глаза матери. Хотя, вспоминая об этом сейчас, Накахара понимает, что испытывал тогда не вину. Страх. Подсознательный страх спровоцировать людей на нечто большее, чем «строгие» разговоры и постоянные встречи с врачами.       Мужчина засмеялся и потрепал его по голове, отчего Накахара инстинктивно съежился, чуть дергаясь в сторону. Как от огня, словно мужчина в белом халате хотел выдрать его рыжие волосы с корнем. Сложно. Чуя так и не научился определять намерения у других людей.       — Вы мне не нравитесь, — сознался рыжий, желая сдаться и все же вжаться спиной в спинку стула, несмотря на то, что мама запретила ему так делать.       В соседнем углу послышался тихий, совсем незаметный, вздох разочарования.       — Мисс, не подавайте не желательный пример, — буквально пропел мужчина и поднялся с карточек, смотря теперь на ребенка свысока, — Чуя, может быть с твоим нервом что-то произошло и твоя мама зря беспокоится?       Чуя с некой опаской взглянул на руку врача, что со совершенно спокойно потянулась к его лицу. Потянулась ради благой цели, — обследовать и узнать, почему это он скривился. Накахара взглянул на маму, чье выражение так и не поменялось. Женщина блистала привычной и лёгкой улыбкой. На секунду рыжему показалось, что глаза матери совершенно пусты, в них нет ни капли тех «положительных эмоций» что она погано демонстрирует. Чуя хотел бы чтобы его мать не приводила его сюда, не позволяла этому мужчине говорить этим снисходительным тоном, трепать его по голове, трогать…       Сдавшись, Чуя вжался в спинку белого стула. Может быть мама права? Кажется, ни для кого сейчас мир не рушится так быстро как для него. Все, абсолютно все начиная от тетеньки на ресепшене и заканчивая медсестрой улыбались. Значит, учителя были правы и ему просто нужно немного повзрослеть и…       В следующую секунду раздался крик, когда Накахара не сдержался и укусил ненавистную руку, которая слишком больно надавила на уголки губ. Получил по лицу, но это всяко лучше, чем терпеть касания незнакомца.       Скорее всего после врач будет отрицать, что ударил его, взрослые всегда так делают, когда показывают нежелательный пример. Мужчина быстро смолк, зажав себе рот руками. Кажется, его беспокоил не укус, а непроизвольный собственный крик.       Чуя вновь посмотрел на мать, на чьём лице была нарисована такая же улыбка. Чуе хотелось бы чтобы она разозлилась, отругала мужчину или может быть его самого. Вскочила на ноги, сделал бы хоть что-нибудь, хоть как-нибудь отреагировала. Возможно, успокоила его как она делала это когда-то в далёком детстве или, наоборот, отвесила затрещину и сказал, что оставит без ужина.       — Признаться, я вам сначала не поверил, — мужчина тут же вернул себе привычную улыбку, от которой внутри Чуи все похолодело.       — Иногда мне кажется, что Чуя не мой сын, что его подменили, — подала голос женщина и Накахара поразился с какой легкостью ей дались подобные слова. — Он не всегда такой, в этом и проблема. Может улыбаться как положено, но вдруг начнёт сводить брови, хмурится, или того хуже кричать, — все это время с лица говорившей не сошла улыбка, словно она не отчитывала своего ребёнка, а перечисляла поступки умалишенного. — Мне всегда было стыдно смотреть в глаза соседям, но после того как он подрался с соседским мальчиком…       Слова несправедливо резанули по сердцу и Накахара хотел было оправдаться, сказать, что ударил паршивца за дело, но был грубо остановлен.       — Чуя, — позвал врач и снова опустился на корточки, — ты сам понимаешь, что это неприемлемо? Твоё поведение ненормально, ты позоришь своих родителей.       — Знаете, я думаю, что это у него от отца, — тут же добавила женщина. — тот тоже под конец своей жизни сломал торшер в приступе … как же…       — В приступе гнева, — продолжил мужчина. — Не переживайте, вы молодцы, что обратились сейчас, в противном случае ваш сын мог через год закончить на электрическом стуле.       Тогда Чуя не особо понимал, что происходит. Ему казалось, что этот визит к врачу закончится также быстро как и все другие. Мол ваш ребёнок имеет особенности, пагубно влияющие на него и на окружение. Подумайте о центре для реабилитации или заприте дома. Накахара часто это слышал, но всегда наивно полагал, что проблема не настолько существенна. Да, он подрался с соседским мальчишкой. Да, он накричал на человека, который старше, а следовательно и мудрее его. Да, он непроизвольно хмурится или кричит, когда не понимает чего-то, но …       Неужели у других детей не возникает такого странного ощущения внутри? Когда хочется поорать в подушку или пнуть только что построенную башню. Врач назвал это гневом. Чуя правда не понимает, разве не все люди позволяют себе опустить улыбку дома? Раньше мама не ругалась на это, так почему начала таскать по этим кабинетам?       — Сейчас ему семь, думаю, мы сможем пригладить некоторые шероховатости лечебным курсом, — с улыбкой обронил мужчина, возвращаясь за свой стол. — Я выпишу вам направления, приходите на терапию дважды в неделю и, пожалуйста, не пропускайте. Результат проявится не сразу, поначалу ситуация может даже усугубиться, потому рекомендую установить замок на комнату мальчика, а лучше обзавестись ремнями, — рыжий бы не поверил, что такие слова можно говорить с расслабленной и блаженной улыбкой. Так же как и не поверил бы, что подобное можно слушать с таким радостным лицом, с каким сидела родная мать. — Не забывайте его хвалить.       Чуе хотелось наивно верить, что прием не принесет никакого прока. Что мама снова покинет здание со слегка грустным выражением лица. Но в этот раз было что-то другое. Что-то более пугающее. Мама выглядела действительно радостной, подписывая бумаги. Она легко выводила роспись, кажется, даже не читая строк.       — Процесс не безболезненный, — подвел итоги мужчина, встряхивая стопку бумаг, дабы листы выровнялись. — Сейчас у нас как раз действует программа поощрения: после каждого пятого приема мы выдаем детям специальные конфеты, что производятся нашей фармацевтической компанией. В них нет разной дряни, только чистые ингредиенты.       Рыжему хотелось закатить глаза на столь лживую рекламу. Скорее всего эта «чистая» еда мало того что противная на вид, так еще и на вкус как порошок.       — Не беспокойся, Чуя, — врач сделал свои выводы из хмурого вида пациента. — Уже к концу первого этапа процент выздоровления составляет более шестидесяти, — с его лица так и не исчезла эта противная улыбка, которая была настолько отточена, что ребёнку стало неуютно. Неуютно совсем не так, как бывает при неприятной встрече, а так как бывает при страхе или ужасе. Накахара не уверен, но однажды он видел точно такую же реакцию в каком-то фильме. В нем было много крови и крика, но в нем было что-то настоящее. Схожее с ощущениями, которые он сейчас испытывал. Правда вскоре этот фильм запретили, мама велела ему не упоминать, что он его видел. — Мы тебе обязательно поможем.       Когда мама как ни в чем не бывало подошла и потянулась, дабы взять ребёнка за руку, Чуя отпрянул. Нечто важное дало трещину и поскольку рыжий был слишком мал, то не понимал, что именно.       Но ничего мир вдолбил ему это осознание немного позже       — Сынок, что такое?       Мать рыжего казалась удивлённой, но не расстроенной. Не злой. Никакой. Она спокойно пошла дальше, а после сама схватила руку ребёнка, словно так и долго было быть.       Так положено.       Тогда на Накахару словно вылилось ведро с водой. Мать. Она не понимала, что ему страшно. Не знала, что он злится. Для неё этот день был простым походом к врачу, мерой, которую стоило давно предпринять, после того как Чуя поколотил соседского парня и сказал, что ненавидит его.       Ненависть. Такое эмоциональное слово, которое Накахара однажды слышал от старшеклассника в школе на перемене. Тот был зачарован этим значением, которое случайно прочел в словаре в библиотеки. Потом разумеется разгорелся громкий скандал на всю префектуру, мальчишку куда-то увезли, а Накахара вскоре перешел в другую школу, которая не подает нежелательных пример.       Забавно, что Чуя давно уже не дуется на соседского мальчишку, да и поколотил он не сильно, так, пнул разок. Может два. Но это было совершенно заслуженно!       Тогда Чуе только исполнилось семь, он не думал о возможном побеге или притворстве, как поступил бы спустя пару лет. Все о чем мог думать, это о поглощающем ужасе, что грозился выплеснуться короткой вспышкой, которую взрослые уже давно не именуют агрессией. Гневом.       Везение встретить упоминание о подобном «ужасе» на разных сайтах посвященных мифологии или теориям заговора.       Но опять-таки тогда Накахаре было не до этого. Чуя был слишком мал для размышлений об сухости и бесхарактерности окружающего социума. Семь лет — определенно не тот возраст для того чтобы разбираться, почему улыбки у людей вокруг выглядят так … искусственно. Фальшиво. Глупо. Почему их грусть и тоска выражается легкой сменой тона, выглядят такой блеклой.       — У порядочного человека не должны так сводится брови, — говорили ему на консультации. — Повышают голос только преступники, Чуя, — разъясняла врач во время беседы.       — Но если …       — Ты же понимаешь, что все это в твоей голове? Ты когда-нибудь видел, что бы взрослые так грубо пожимали друг другу руки? — женщина в белом халате, на лице которой была слишком обольстительная улыбка, кивнула головой, словно говоря с нерадивым малышом. — Чуя, на самом деле ты не можешь ощущать такие эмоции, о которых мне говоришь. Это просто невозможно.       Признаться, это был первый и последний раз, когда Чуя поверил. Поверил, что проблема действительно в нем, что он болен и это ненормально улыбаться так широко и говорить так громко.       Поверил, потому что девушка казалась искренней. У неё был спокойный голос и она все время держась по другую сторону маленького столика, не пытаясь влезть в личное пространство. Златокудрая леди просто сделала укол, как один из тех, что делают в школе в сезон гриппа. Дала конфету, которую Накахара ответственно съел.       После первого месяца сеанса Накахара чувствовал себя слишком сонно, неподвижно и болезненно. Так словно бы мир вокруг — это одна сплошная подушка, а значит он может падать, где захочет. Мама, кажется, была гордой, сказала, что если он пройдет второй месяц, то они сходят в зоопарк, посмотреть на кроликов. Сказала, что он молодец, что гордится.       Но её глаза оставались такими же стеклянными, болезненно безразличными и возможно слегка недовольными. Уголки её губ никогда не опускались вниз, выражая радость от каждого вздоха. Но это казалось таким неправильным.       Со временем рыжий осознал, что не верит в слова «люблю» или «гожусь». Не верит, потому что не понимает, когда женщина недовольна. Когда он поступает правильно, а когда нет? Проверяя его работу учитель просто улыбается, а потом выводит не самые приглядные баллы. Машины проезжают с такими же счастливыми пассажирами, даже если могут кого-то задавить.       Нечто важное скреблось изнутри, что-то упускалось, было неправильным. Как выглядят эти люди, когда испытывают горе? Неужели не зляться? Накахара однажды видел слезы в знакомой девушки, они появились внезапно, быстро и стремительно прекратились. Чуя растерялся.       Тогда Накахара подумал как будет выглядеть мама, если произойдет несчастье. Всего лишь мысль, которую рыжий быстро отмахнул, не давая пагубным идеям очернять разум.       Однако, когда левая рука вывернулась под неестественным углом из-за неудачного спуска с лестницы, женщина выглядела идентично. Легкая улыбка, пустой взгляд и до безобразия неправильное:       — Чуя, ты это нарочно?       Через некоторое время в дом пришли люди в форме, спрашивая почему он упал. Накахара соврал, что плохо себя чувствовал в тот день, в глазах и потемнело. Предложенные варианты блистали разнообразием: столкнули и захотел. Первый повлек бы за собой разбирательства, а второй постановление на учет и увеличение дозировки противных конфет.       После инцидента Накахара больше не видел ту милую девушку в белом халате. На смену пришли несколько мужчин и холодный стол с приборами.       Кошмары о том времени преследуют до сих пор, но повествуют они не о процессе. Не о параде боли и бесконечном ужасе, а о взгляде матери. О её спокойном и удовлетворенном лице, когда та смотрела на все через стекло, слушая крики. Женщина выглядела довольной. Словно бы всю жизнь мечтала, чтобы её ребенка приструнили путем электричества и тот перестал вести себя слишком эмоционально.       Только тогда рыжий понял одну занятную вещь. Все вокруг считали его больным просто потому что не могли или не хотели испытывать ни грамма гнева. А следовательно обиды и злости. Все вокруг словно играли в свой мирок, где нет грубости, где нужно всегда улыбаться и ни при каких обстоятельствах нельзя повышать голос или хмурится.       А значит рыжий не может выйти из комнаты, пока не прекратит кричать и бесполезно биться головой о стол.       Но Чуя так и не смог.       Хотя, через три года он уже и не старался. Ни сбежать. Ни подойти под стандарты.       Руки заметно подрагивали, когда он снова оказался в знакомом кабинете, больше не вжимаясь в стул. Только опустил голову и до крови прикусил язык, уже не слушая переговоры взрослых.       — Это очень хорошая клиника, — навряд ли его матери нужны были подтверждения. Зачем все эти дрянные каталоги с живописными местами, фотографиями мягких комнат и улыбающихся детей, если решение принято?       Три встреченных дня рождения на столе с ремнями оказались не такими эффективными. Прогресса почти не было, рыжий не мог себя пересилить, а процедуры не смогли заставить сдаться. Хотя, взрослые называли это не неэффективным лечением из-за тяжёлой формы заболевания.       И если раньше Чуя надеялся, что врачи имеют в виду другие препараты, когда решили перейти на новую этап помощи, то теперь был уверен, что следующие года он проведёт в реабилитационном центре. Пока там же не подохнет.       Обычно родители говорят, что сдадут туда детей, если те не будут хорошо себя вести. Чуя редко вел себя плохо, времени и сил на это не оставалось. Что ж, кажется, он будет отдувается за ещё как минимум за трех спиногрызов.       И это были последние воспоминания о матери. Вернее, последние датируется трехлетней давностью, период с восьми до десяти лет рыжий помнит плоховато и с чистой совестью винит курс лечения.       Чуя так и не посмотрел на родительницу, когда садился в машину. * * *       — Для нас пациенты, — это в первую очередь воспитанники, — уверяла леди в белом халате, застегивая черную полосу ткани на шее. — Родные дети.       — Тогда нахуя вы застегиваете ошейник? — к десяти годам рыжий потерял не только надежду, но и всякий стыд. Накахара словно бы стоял на эшафоте с петлёй на шеё, ожидая публичной казни под рокот толпы. Только он не собирается лыбиться как идиот и говорить «все нормально». О, нет, он скажет, что дождется этих тварей в аду. Подготовит им место и радостно, по настоящему радостно, встретит.       Кажется, эта милая девушка верно сделал, что надела ошейник. В клинике действовала своя иерархия: от наиболее легкой формы заболевания к более сложной. Неизлечимой. Представляющей опасность. Накахара быстро заметил, что остальные дети довольствуются одеждой разных оттенков, а не наличием полос на части тела. Но рыжий только усмехнулся, болезненно оскалился, в душе сравнивая себя с псиной.       Пациентов здесь было намного больше, чем рыжий представлял. Около пяти групп, в каждой от пятнадцати до тридцати человек, с разной формой заболевания. Накахара не имел ни малейшего желания углубляться. Если не сойдет с ума до восемнадцати, то благополучно подохнет при переводе в закрытую лечебницу для взрослых.       Правда, неизвестно, что произойдет раньше: сумасшествие или самоубийство.       Если не брать в расчет постоянную проверку чувствительности, контроль и наблюдение, откровенно детские и глупые книги о правилах приличия, уколы и таблетки, то … нет Накахара скучает по походу к врачам. Согласится и на ежедневное посещение и на увеличение разряда тока, но не на безвкусную еду, которая провоцирует галлюцинации.       — Что мы делаем, когда нам задают слегка неуместный вопрос?       Накахара даже боится предположить.       — Не отвечаем, блять, на него? — Чуя всплеснул руками, не стесняясь. Все равно ниже падать некуда, персонал и так считает его психованным, оттого и ходят к нему со шприцами и держат в отдельной комнате. — В чем проблема?!       — Если ты продолжишь повышать голос, — пригрозил врач. — нам придется отнять твое сладкое и увеличить дозу.       — Подавитесь.       Накахара и сам понимал, что вымученную улыбку при всем желании предоставить не сможет. От грубых речей и детских провокаций эти улыбчивые твари вскоре устанут. Да сам Чуя ощущал пугающую неудовлетворенность и желание вгрызться зубами в глотку врачей, которые утверждают, что понимаю его. Помогаю. Ха, это действительно было смешно ведь, ведь, Накахара и сам понимал, что тронулся головой! Правда, не мог сказать, когда именно. Может он и правда таким родился, а может всему виной препараты?       Повышенная эмоциональность. Агрессивность.       С каждым днем рыжий все больше и больше ощущал себя бешеной псиной на коротком поводке, за который постоянно дергали, дергали и дергали! Протягивали вкусняшки и называли «молодцом» если после этого он шел ластится.       Чего Накахара не понимал, так это причину сохранения собственной жизни. Если он так опасен, то не эффективнее ли его пристрелить? Единственный друг, с которым Чуя иногда ходил на терапию рассказывал, что подобное уже происходило.       Сам Ацуши Накаджима был в ужасе от такой перспективы, что совершенно не шло ему на пользу. Проблема пацана была в пугливости и излишней нервозности. Рыжий считал Накаджиму неплохим мальчишкой и искренне не понимал, за что родители определили того сюда. По сравнению с ним, тот был божьим одуваном, который иногда раскрашивал будни своим коротким разговорам.       Через пол года рыжий впервые получил волну удовольствия и мотивации.       Последнее Чуя не ожидал получить, совсем. Сложно не замотивироваться и не войти в раж, когда парочка более старших детей выкрикивают слова поддержки, в то время как ты кинулся на врача.       Ощущая гордость как за себя, так и за тех смельчаков, которые решили поддержать, рыжий довольно улыбнулся. Оскалился. Запрет на посещение общественной столовой, увеличение дозы и потеря возможности свободно спать, не будучи пристегнутым, определенно стоило того. Моральное удовлетворение не сходило с лица на протяжении недели, отчего улыбка все чаще и чаще неосознанно расплывалась на детском лице. Что пугало персонал до чертиков.       Чуя находил это забавным.       Жизнь обзавелась новой целью.       Пугать и играть создаваемым ужасом, доводя взрослых до трясучки — одно удовольствие.       К сожалению, надолго рыжего не хватило. Через месяц потолок казался намного интереснее, а из-за нехватки энергии повернуть голову не представлялось возможным. Дни снова затянуло туманом, от которого не получалось избавиться.       Именно тогда Чуя и познакомился с тем, кого искренне считал страшнее самого себя.       Очевидно, эти гении осознали, что не являются никаким авторитетом в голубых глазах. А значит и столь желанного доверия между врачом и пациентом не построить. Накахара бы очень хотел посмеяться над чужой сообразительностью. Главное-то как своевременно!       Все что Накахара знал о своем новом лучшем друге, который должен толкать праведные речи о смирении и наставить его на путь истинный, так это то, что тот здоров. Да, оказывается эта дыра реально помогает людям! Чуя был в таком восторге и ужасе от полученной информации, что громко рассмеялся. От смеха сотрясало как минимум минут десять, позволяя забыть о вялости всего остального мира.       Что здоровый ребенок забыл в закрытом пансионате? Накахара процитирует: «У Дазая была серьезная проблема, Чуя. Но он справился и теперь очень счастлив.» Этого спиногрыза, который был старше на три года, просто не хотят от сюда забирать! Это место и правда похоже на сказку, даже рыжий не найдет силы покинуть его.       Дивное место, мечта ребенка! Комфортабельные мягкие комнаты, удобные ремни на кроватях, специальные приборы, что временно вкручивают в рот, дабы приподнимать уголки губ (Чуя слышал, что в взрослой лечебнице их никогда не снимают) и наконец вкуснющие сладости!       Да, Чуя смеялся над этим еще минут пятнадцать. Вот уж кому действительно не повезло!       Именно его статус «здорового» ребенка и подтолкнул врачей на эту авантюру. Почти ровесник, полностью пришел лечение, уж он-то точно сможет подать нужный пример и подтолкнуть к верному пути.       Накахара заведомо проникся самыми теплыми чувствами к мальчишке, аж трясло от желания наброситься.       Потому, когда этого Дазая ввели в комнату и представили, Чуя даже не повернул головы. Не так то хочется себя искушать, когда руки поднять не можешь. Пацан и правда был похож на идеала в глазах врачей: легкая улыбка, спокойный взгляд и уважительный тон. От одного этого тона рыжего выворачивало.       Встреча закончилась быстро, Чуя считает себя героем с потерянным рассудком. Интересно, как быстро этого Дазая Осаму сломали? Сколько в среднем пациенты здесь обитают? Ацуши забрали родители пару недель назад, так что спросить было не у кого.       Так что Накахара был без понятия сколько еще его будут терпеть прежде чем назовут «пропащим» случаем. Ответ пришел оттуда, откуда не ждали.       Во время очередных дружеских посиделок в веселой компании врачей и двух пациентов, Дазай мило попросил первых удалится из комнаты. Медперсонал отреагировал положительно, хотя рыжий сомневается, что они умеют по другому. Ожидая праведных речей или очаровательных угроз, Накахара ощутил как матрац подозрительно прогнулся. Желая как можно быстрее послать нарушителя личных границ нахуй, Чуя открыл было рот, но был грубо остановлен.       — Как ты это делаешь?       Признаться рыжий охуел от вопроса. Пару секунд глядя в стену, изображая глухого, Накахара не вытерпел и повернулся голову.       У мальчишки были шоколадные кудряшки и темные глаза с переливами карего и красного. А еще у него не было этой дрянной улыбки, что привело Накахару в натуральный шок. Лицо Осаму было спокойным и без эмоциональным, но похоже, что он осознавал это и не скрывал.       — Что делаю? — рыжий свел брови, ощущая себя обманутым. Кто-то в этом месте однозначно пиздит: либо врачи, либо мальчишка, либо его мозг и восприятие реальности.       — Вот это, — шатен указала на лоб, отчего Чуя непроизвольно изменился в лице, расправляя складку между бровей. — Ты как-то делаешь бровями. Хмуришься и сводишь их, — объяснил пацан, выглядя слегка озадаченно, — Как ты это делаешь?       Впервые в жизни Накахара не только не знал, что сказать, а не знал как реагировать. Рыжий готовился к терапии и милым разговорам, а не к изучению своей мимики. Внутри забурлила злость, от непонимания.       Потому брови снова самостоятельно свелись:       — Да какого хуя?!..       Договорить рыжему не дали.       — Если ты будешь так горланить, — прошипел Осаму, зажав Накахара рот. — сюда сбегутся взрослые и вколют тебя снотворное, — Дазая тихо усмехнулся. — Или ты такой глупый, что не понял этого…       На это раз договорить не дал уже Чуя, укусив руку за столь обидно оскорбление. Шатен сжал губы и одернул ладонь, неприглядно смотря на рыжего.       — Мелкий, а кусаешься больно.       — Опыт большой, — выплюнул Чуя.       — Да, я заметил, что ты психованный.       Как Накахара и говорил, к Осаму он сразу же проникся теплыми чувствами, аж трясло от желания придушить.       Дазай не был здоров. Причем в любом понятии. Единственное, для кого Осаму оставался здоровым, это для глаз врачей. Если судить по стандартами, которые вбивают в рыжую голову, то данное слово нельзя применить к этому ребенку. И Чуя впервые в жизни был солидарен.       У шатена история оказалась ничуть не лучше. Его эмоциональный спектр был слишком слаб, что делало его сырой глиной для любого выражения. Мальчишка был виртуозом в подорожании и копировании, идеально владел и управлял эмоциями. Они просто были слишком слабы. В отличии от эмоций Накахары, которые требовали выхода.       Но под отличным мастерством Осаму скрывалась пустота. Блеклость.       Сам Осаму не считал себя не эмоциональным и доказывал, что способен испытывать все ту же гамму. Просто немного блекло, не все, а многие ощущения не разделяет вообще. Дазай утверждал, что может любить и ненавидеть. Только эта грань была слишком тонка.       Хотя, вещи, которые ему «нравятся», можно было пересчитать по пальцем одной руки. Причём останется целых четыре.       — Мне нравится их мясо, но я терпеть не могу его добывать, — делился шатен. — Нравится варить, но не нравится получать от них сопротивление. Это больно.       В отличии от большинства людей, которые точно знали нравится ли им крабовое мясо или нет, Дазай не мог дать точного ответа. Осаму тоже мог сказал, что любит, но видимо его дурной мозг не желал смириться с одним ответом.       Помимо игры с любовью, ненавистью и безразличием, которыми шатен был очарован, у Осаму все же оставалась одна эмоция, которая выражалась слишком сильно. Жадность. Дазай был по странному жаден, особенно до того, что по попадало в малую категорию «нравится». Он словно бы заполнял этим свою пустую душонку.       — Мне понравилось, как ты накинулся на врача, — как-то сознался Осаму. — Хотя это выглядело жалко, он все же был в три раза больше тебя.       И это подкупало Накахару. Дазай был первым, кто сказал про его агрессию что-то хорошее. Оказался зачарован ею.       — Твой оскал, когда тебя уводили. Такой живой. Хочу еще его увидеть. И побольше.       Дазай впитывал повышенную эмоциональность, отчего Чуе действительно становилось легче.       — Не ешь это, — велел Осаму, указывая на упаковки из-под сладостей, — они отупляют, вызывают галлюцинации, сонливость и привыкание.       А потом Накахара узнал, что статус «здорового» ребёнка позволяет брать конфеты из столовой, где питается персонал. А ещё что Осаму бывает щедрым, когда хочет что-то получить. Например, Осаму с упоением выводил Накахару из себя, ради противоречивых и сложных эмоций, которые сам был не в силах испытать.       Признаться Накахаре нравились эти паразитические отношения.       — Тебя не выпустят, пока не пройдёшь тест на чувствительность, — поделился шатен, — а ты его не пройдёшь.       Чуя и сам это понимал. У него нет и шанса притвориться или перетерпеть. И даже эгоистичная помощь Осаму, которая заключалась в совете притворятся, не приносила быстрых плодов. * * *       — В конце-концов мир тебя все равно не примет, — однажды сказал Осаму, когда минул второй год. — Но это забавно, несмотря на твою агрессивность, ты все же нормальнее и адекватней меня.       Да, Осаму пытался подбодрить, но выходило, мягко говоря, хуево. Но за плату в лице пары шоколадок рыжий готов простить идиота.       В ту ночь Накахара так не смог заснуть. Слова Дазая задели, по настоящему задели. Все-же где-то в глубине души Чуя надеялся, что все это закончится. Что мама заберёт его от сюда, что мозг перестанет реагировать на все агрессивно, а он наконец-то сможет счастливо улыбнутся.       Когда Чуе исполнилось тринадцать, то внутри засияла пустота. Врачи были довольны, ибо рыжий выглядел спокойно, пускай и без солнечной улыбки. Но это ничего, придёт со временем. Но Накахара прекрасно понимал, что не сможет заставит себя. Дазай рассказывал, что когда он проходил лечение, то пытался покончить с собой. Невольно рыжий стал задумываться о том же.       Всё происходящее тупо бесполезно. Дазаю сейчас шестнадцать, говорят, что скоро его все же заберут. Это правильно, придурок здесь и правда засиделся. Но это не отменят эгоистичного факта, что Чуя останется без малой капли поддержки.       Несмотря на всю ненормальность Осаму, он по прежнему оставался единственным, с кем рыжий мог поговорить. А часто даже хотел. Желания размышлять было ли это грамотной манипуляций со стороны собеседника или все сложилось со временем — не хотелось. Хотя, Чуе нет дела, он как был так и остаётся способом разбавлять скуку одного неполноценного.       Как бы он не старался, а полностью повторить чужие эмоции так и не получалась. Чуя уверен, что Осаму чего-то не договаривает, но не спешил разбираться. Накахаре хватало и этого короткого и крохотного мирочка стабильности и принятия.       Даже если оно выражаясь в не самых лестных разговорах.       — Зря они сняли это с тебя, покусаешь, — все вновь и вновь смеялся Осаму, когда рыжему сняли ленту и разрешили перейти в общую комнату из-за апатии, которую приняли за выздоровление, — да и выпустили зря.       Осаму никогда не сознается, что не хочет делится рыжим мальчишкой во время обеда или занятий.       — Жду не дождусь, когда ты свалишь, — выплевывает Чуя и даже не пытается скрыть лож. * * *       Вот только Осаму не свалил.       — Кажется, они потеряли мои документы.       Ни через неделю.       — Представляешь до сих пор не могут найти!       Ни через две.       — Мне кажется, что это из-за того, что их сейф загорелся.       Ни через месяц.       — Наверняка, все из-за занавесок!       Ни через два месяца.       Накахара чувствовал запах наеба, но не мог понять его причину. Осаму стал чаще появляться в его комнате, оказываться слишком близко, а бесить больше обычного.       Но что конкретно повергло рыжего в шок, так это то, что Дазай подрался. Чуя в тот день ощутил себя разносчиком инфекции, чему был несказанно рад. Если бы знал, что укусив шатен добьется такого эффекта, то давно бы уже кинулся на него. Да вообще поставил бы всю лечебницу с ног на голову.       Правда, к сожалению, накинулся Осаму не на врача, а на какого-то парнишку.       — Ты победил?       Шатен выглядел немного удивленно.       — Ты даже не спросишь почему я подпался?       Не сказать, что Дазаю влетело за публичное избиение, но и с рук это ему не сошло. Мальчишку отселили в отдельную комнату, где битый час проводили беседы.       — Ты бы просто так не кинулся, — усмехнулся Чуя, протягивая некогда отданную шоколадку. Навряд ли пацану перепадет после проступка, а местные сладости не блистали вкусом. — и я знать не хочу чего ты удумал.       Осаму тихо усмехнулся и оперившись головой на чужое плечо, тихо выдал:       — Нет, не победил.       Данный факт немного поднял самооценку Накахаре. Он-то в свое время хорошо покусал медперсонал. Ну хоть где-то этот семнадцатилетний выскочка пролетел.       — Чуя, — позвал Дазай, спустя долгое время, — я хочу взять над тобой шефство, когда мне исполнится восемнадцать.       Затянувшееся молчание прервал тихий смешок рыжего. Причина по которой Накахара никогда не хотел думать о будущем заключалась в простом неверии. Выздоровление, свобода, дом, счастье, мама — все это происходило с кем-то другим. Чуе тринадцать, он не испытывает иллюзий. Вот только какая-то детская наивность не давала…       — Я видел твои документы, Чуя, — ответил Осаму на немой вопрос. — как ни крути, а раньше совершеннолетия ты от сюда не выйдешь.       Потому что тебе некуда идти.       Чуя это знал. Прекрасно знал. За такими как он родители не возвращаются. Слишком проблемные. Несчастливые. Не идеальные.       Чуя знал. Знал, но почему-то все равно заплакал, когда Дазай подтвердил это. Возможно, это было слишком жестоко с его стороны говорить подобное. А возможно, жестоко было бы умолчать.       — А вот меня как ни крути скоро заберут, — продолжал Осаму. — Мне исполнится восемнадцать только через год. Сможешь до того дня удержать свою репутацию?       Больше всего на свете рыжий мечтал быть нормальным. Не иметь забот или иметь слишком сильный характер, дабы не испытывать гнев и печаль. Но он не мог, слишком слабый, слишком эгоистичный, слишком … все в нем было слишком. Накахара непроизвольно задумывался о том, что с ним случится, когда он поправится. Что случится, когда его фамилия будет в строке «неизлечим». Второй вариант был куда ближе, отчего Чуя ощущал удушающее одиночество.       Накахаре не нужно было, что бы кто-то «понимал» каково это. Чуе хотелось чтобы кто-нибудь принял это. Просто сказал, что дерьмо случается, что нормально изменится в лице, когда тебе больно.       — Ты некрасиво плачешь, — подвел Осаму вердикт, поглаживая рыжие волосы.       — Заткнись…       — Ты еще больше похож на глупого ребенка, — продолжал причитать Дазай, но обнимать не переставал. — Если и будешь впредь реветь, то реви только при мне. А то распугаешь всех вокруг … Ай! Чуя, не пинайся! Через пару лет Чуя узнал, что Осаму может быть честным, что он весьма хорош собой и что в его доме всегда можно покричать в подушку.