Фарфоровое

      Ким складывает очки на пыльный магнитофон в углу – катушки накрыты стеклянной крышкой, в пыли узловатым пальцем была вырисована громадная глубоководная рыбина. Теперь она носит круглые очки над колючей выступающей пастью.       – Ким?       Он поворачивается к сидящему на постели Гарри – и натыкается на его колено. Наощупь он пробирается пальцами дальше к бедру. Ким не видит, но знает, что Гарри краснеет весь, целиком – лбом, и щеками, и шеей, и грудью. Когда он пытается протянуться к ремню, то натыкается у пряжки на его руки. Он останавливается.       – Ты не хочешь?..       – А ты?       Ким поднимает глаза. Он почти ничего не видит. Зеленый пиджак, пятна розового лица, волос.       Они уже занимались сексом раньше. Он уже занимался сексом с Гарри.       Он открывается – вполовину. Позволяет хватать себя за волосы и скулить свое имя, позволяет признаваться себе в любви, позволяет гладить дрожащей рукой свое лицо, ласково и осторожно, как будто оно фарфоровое. Он не позволяет Гарри гладить свое тело – ласково и осторожно, как будто фарфоровое. Он не позволяет Гарри знать, почему.       – Гарри, я хочу тебе отсосать.       – А я – тебе.       – Нет.       – Ты не доверяешь мне?       Своей жизнью. Своим рассудком. Своим домом. Всем, кроме Кинемы и своего тела – такой же хлесткой машины в нашивках РГМ.       Ким говорит очень тихо, все еще на коленях перед ним:       – Гарри, тебе не понравится. Я знаю, что ты скажешь. Я... Не хочу слышать таких вещей от тебя.       Только не от тебя.       – Ким. Ты – второе по красоте существо, что я видел в своей жизни.       Он вскидывает брови от удивления и обиды.       – Первым была Дора?       – Первым был палочник.       Ким утыкается носом ему в ногу и смеется. Он уже не хочет делать Гарри минет.       – Ким. Ты был ранен?       – Был.       – Но ты не даешь мне тебя касаться... Не поэтому.       – Не поэтому.       Он сыграет с ним в эту игру. Он позволит ему выкрутить пару винтиков прежде чем собрать их наощупь с пола – и уйти.       Гарри кладет большую ладонь ему на затылок, ладонь горячую как пожар, ласковую как синий огонь зажигалки. Как руки воспитателей, когда они говорят – так тихо – что сегодня тебя не заберут.       Если к настоящему, тонкому как бумага, фарфору приставить фонарик или огонь, он просветит насквозь – рассеянным бело-желтым светом.       – Ким. Это потому что ты – транс-сексуал.       Он замирает у его коленей. Руки его лежат на бедрах Гарри спокойно.       – Ты ходил к представительству Контроля?       – Там меняют ревашольские паспорта?       – Да.       – Нет. Я просто... Угадал.       – Touché.       – Они бы дали мне доступ?       – Как вышестоящему офицеру.       Гарри гладит его большим пальцем за ухом.       – Ублюдки.       Ким растягивает губы, но выходит непохоже на улыбку.       – Эта информация была одной из первых вещей, пошатнувших мою веру в управление Коалиции в Ревашоле. Я не мог примириться с этой... Несправедливостью. Иногда мне снились кошмары о том, как Алиса Деметри отправляется в представительство или в детский дом по поручению капитана – чтобы найти старые записи обо мне. Она никогда бы такого не сделала. Мы с ней были друзьями. Но мне снилось, что она возвращается – и называет меня другим именем.       Гарри склоняется над ним, сворачивается вокруг как океанская раковина. Гарри обнимает его всем телом, коленями – плечи, руками – спину, сгибается чтобы лоб Кима уткнулся в его толстый живот. Тот приподнимается на коленях и целует верх живота Гарри, потом – грудь. В тени его большого тела он не видит совсем ничего.

***

      – Я, хоть убей, не понимаю, зачем трезвонить. Ну горит и горит – в Джемроке вечно что-то...       – Санни, это ты знаешь, что вечно. А они не знают. Им же весь Джемрок не видно.       Сандэнс Фишер, долговязый и чернокожий, со скрежетом открывает двери гаража. Мишель "Эльфик" Вильямс, белобрысый коротышка, протискивается в темную щель и шагает к своей мотокарете. В гараже пахнет каштанами и табаком.       – Утра доброго, лейтенанты.       Дюбуа и Кицураги кивают ему – и возвращаются к тихому разговору. Дюбуа продолжает пристально разглядывать свое лицо в зеркале заднего вида Кинемы. Кицураги заставляет его посторониться чтобы самому поправить рыжий воротник.       Вильямс, как будто что-то вспомнив, поднимается на подножку собственной мотокареты – и поправляет волосы в низком хвосте. Они с Санни сегодня по форме, кроме фуражек. Фишеру даже на короткие кудри они не лезут, а Вильямсу вечно портят прическу.       Сквозь рев мотора он слышит:       – Удачи, офицеры.       Санни, которого он подбирает на выезде со двора, салютует Дюбуа-Кицураги с подножки прежде чем забраться вовнутрь.       Двери гаража они оставляют открытыми. Кицураги молча идет их закрывать.       – Прости, Ким.       Он возвращается в полутемное нутро гаража, вдохнув во дворе запахов навоза и свежескошенной травы. Там Викмар без мундира, в рубашке навыпуск и с закатанными рукавами, точит у стойл косу.       – За что?       – Нам нужно быть осторожнее. Если бы Вильямс и Фишер...       – Мы бы все равно услышали, как открывается дверь. Ничего страшного не произошло.       Гарри кладет руку ему на грудь, проводит вправо, под куртку. Там конец старого шрама торчит как загнутый уголок в книге. Гарри сминает ткань футболки чтобы лучше его ощупать.       – Ким.       – Да?       – Почему они такие?       – Это нормально для шрамов после подобной операции. Немного оставшейся кожи на краю шва. Меня это не беспокоит.       Он находит другой рукой кругляш шрамов на месте соска.       – А это?..       – Меня проинформировали о риске осложнений. Осложнения... Случились. К этому я тоже был готов.       – Ты когда-нибудь...       – Я не хочу больше об этом говорить. Не сейчас и не здесь. Возможно, вообще никогда.       Гарри убирает руки – и Ким позволяет себе вздохнуть полной грудью.       – Прости.       – Все в порядке.       Гарри жует губу.       – Тут где-то есть "но".       Ким отворачивается.       – Поговорим у тебя.       – Ты злишься?       – Нет, Гарри. Я не злюсь. Я просто не настолько доверяю Викмару.       – А где он?       – Только что закончил точить во дворе косу.       Гарри прислушивается. После ритмичного железного лязга в стенах гаража и правда странно-тихо.

***

      Когда Гарри выходит из ванной, Ким уже стоит у окна и курит – абсолютно голый. В тапочках.       Гарри боится вздохнуть. Сине-серый свет вечера, пока не зажглись фонари, рисует на коже Кима глубокие тени: позвонки и ребра, выступающие кости запястий, кометный хвост пулевого на левом плече, рваный шрам у виска – сувенир из Мартинеза. Через стекла его очков видно, как округляются в них листья и ветки деревьев. У него ноги с жесткими икрами как у велосипедиста или фехтовальщика – как у патрульного офицера – и он весь худой и жесткий. На его лбу просвечивают редеющие черные волосы. Он докуривает сигарету прежде чем обернуться к Гарри. Он позволяет Гарри смотреть.       Красный огонек гаснет в широкой треснутой чашке с надписью "café", полной окурков и пепла.       Он кладет руку на низ живота, где, рассеченный черной дорожкой волос, широко улыбается еще один шрам.       – Это – от гистерэктомии. Об этом я не буду говорить с тобой. Никогда. Пожалуйста, не пытайся.       – Хорошо.       – То, что ты хотел спросить сегодня днем. Нет. Об операциях я не жалею, никогда не жалел и не стану. И, если когда-то буду готов снова поговорить о своей груди, то скажу тебе сам.       – Хорошо.       – У меня слишком плохое зрение чтобы делать уколы самому себе, так что можешь не искать у меня дома шприцы. Однако, если ты поймешь, что не можешь себя контролировать, пожалуйста, скажи мне. Я достану для тебя чистые иглы.       – Я, – он шумно сглатывает, – хорошо. Спасибо.       Ким складывает руки за спину.       – Что-то еще?       Гарри пробирается в полутемноте к окну. Он встает перед Кимом, который на полголовы ниже него, перед Кимом, который худой и жесткий, щурящийся в потемках чуть вверх.       – Я хотел тебе отсосать.       Ким склоняет голову немного набок. Он думает, прежде чем ответить:       – Хорошо.       – И поцеловать?       Ким тихо смеется.       – Конечно.       Губы Гарри движутся вверх – долго. Вверх от голени с желтой мозолью от новых берцев, от колена со старым, детским еще шрамом от битого стекла, вверх к горячей впадине между бедром и пахом, где можно у кожи почувствовать солоноватый пульс.       Руки Гарри осторожно берут Кима под коленями. Гарри осторожно кладет ноги Кима себе на плечи. Гарри осторожен. Гарри так осторожен...       Ким закрывает себе рот ладонью. Другая рука его шарит по простыне. Он сжимает и разжимает пальцы. Ему хорошо. Ему хочется вцепиться во что-нибудь – он не хочет делать Гарри больно, а простыня скользит под его пальцами, и он, в конце концов, сжимает с силой изголовье кровати.       Когда Гарри отнимает голову от впадинки бедра чтобы посмотреть на него, Ким позволяет ему смотреть. Член Кима оказывается с фалангу большого пальца Гарри. Под ним оказываются влажные, красные, вспухшие от возбуждения губы. Соленые. Если растянуть их в стороны, внутри оказывается скользко и темно.       Гарри только смотрит. Он смотрит – внимательно.       Гарри кладет колючую щеку на ногу Кима.       – Знаешь, – говорит он.       Ким отвечает хрипло и между пальцев, вцепившийся ими себе в челюсть:       – Не знаю.       – Я решил, что ты...       – Если ты скажешь, – он тяжело дышит, – если ты скажешь, что я на самом деле лучше палочника...       Гарри отвечает с искренним интересом, подняв на него глаза:       – Откуда ты знаешь, что я хотел сказать?       Ким вдруг хохочет, по-настоящему, громко – снимает ноги с плеч Гарри и перекатывается набок чтобы спрятать в постели лицо. Он вздрагивает всем телом. Можно было бы подумать, что он рыдает, если бы, почувствовав горячую руку у себя на плече, он не оглянулся на Гарри.       Ким в самом деле смеется – всем лицом и черными глазами, всем жестким и худым телом.       – Гарри...       – Да?       Ким выдыхает, и раздвигает ноги, и кладет руку ему на щеку. Гарри ловит ртом его большой палец. Вылизывает натянутую перепонку между большим и указательным.       Горячо. Когда он отнимает губы – влажно и холодно.       Ким улыбается.       – Продолжай, пожалуйста.       Гарри целует еще раз ямку в центре ладони прежде чем опустить голову вниз. Он раздвигает его в стороны пальцами – чтобы сразу взять влажный член в рот целиком. Ким резко вдыхает от того, как усы Гарри касаются его кожи, тонкой и розовой над членом.       Когда Ким снова называет его по имени, Гарри, не отнимая от него губ, тянет тихое "хм-м?" – и Кима всего прошибает дрожью. Он толкается бедрами вперед. Гарри обнимает руками его ноги, склоняет голову чуть вбок как будто целует его – затылок его движется над пахом Кима вверх и вниз, и снова вверх.       Гарри не касается его как женщины. Руки его осторожно гладят черные волоски на бедрах. Он осторожен. Губы его похожи на пожар – скользкий, горячий пожар, и дерево изголовья скрипит от того, как Ким сжимает на нем пальцы.       Он изгибается спиной и роняет голову набок, отвернувшись от Гарри. Дужка очков больно впивается ему за ухо. Гарри, если бы мог, попросил бы его не закрывать рта рукой, он попросил бы его смотреть – Гарри хотел бы видеть его блестящее от пота лицо, видеть распахнутый рот и распахнутые глаза, и потемневшие от прилившей крови кончики ушей. Он хотел бы увидеть, как Киму становится хорошо, хотел бы услышать, как тот часто и хрипло дышит и стонет, и как он зовет его – громче, громче.       Гарри чувствует языком, всем ртом, как между ног у Кима мокро – от его слюны и от того, как Ким хочет его. У губ Гарри – скользко, терпко и солоно. Во рту у Гарри помещается жар такой, что ноги Кима вздрагивают на его плечах, прижимают его за спину ближе к себе.       Затылок его движется над пахом Кима вверх и вниз, и снова вверх, и вниз, и Ким не может сдержаться чтобы не поднимать бедра каждый раз навстречу, не может сдержаться, чтобы не стонать сквозь пальцы, не может – потому что Гарри осторожен, потому что у Гарри рот, в котором пожар, потому что Гарри стонет сам, низко, всем телом и грудью, и язык его передает Киму дрожь звука, прижавшись плоско к самому кончику члена.       Когда Ким кончает, то изгибается весь, поднимается бедрами и спиной над постелью, упершись в нее плечами, и Гарри не отнимает от него рта. Губы у Гарри движутся вверх и вниз, губы Гарри на несколько долгих, горящих секунд лишают его воздуха – Ким только стонет и зовет его имя, и забывает, как вздохнуть.       Когда он падает обратно на постель, Гарри, наконец, выпускает его изо рта. Утирает ладонью колючий подбородок.       – Гарри...       – Хм-м?       Киму приходится отдышаться.       – Ты... У тебя уже был секс с такими мужчинами, как я?       Он поднимает на него глаза.       – Не знаю. Я не помню. Что-то не так?       Ким поднимается, толкнувшись от постели руками чтобы склониться к Гарри. Чтобы взять его лицо в свои руки.       – Нет. Нет, все было прекрасно. Гарри Дюбуа, ты прекрасный.       Гарри хочет ответить, но Ким не дает ему – он целует его, вылизывает языком жар его рта. Гарри стонет – низко, всем телом и грудью.       Ким выдыхает ему в подбородок:       – Давай я...       – Не надо.       – Нет?       Гарри отодвигается от него и разгибает затекшие колени. Между ног у него – влажное пятно. Он не касался себя. Даже ремень его брюк не расстегнут.       – Я... Уже не надо.       Ким гладит рукой его – все еще одетые – грудь и живот. Утыкается носом в зеленый воротник пиджака.       – Не думал, что тебе... Так понравится.       – А мне понравилось. Так.       – Как всегда, полон сюрпризов.       Гарри обнимает его голые плечи, прижимает Кима к груди.       – Ты тоже.       Ким каменеет в его руках – на секунду.       Гарри как будто не замечает. Гладит его лопатки. Горячие, со следами складок простыней: не фарфоровые и не похожие даже.       Ким хмыкает. Опускает устало плечи. Острые. Мягкие. Вдыхает в зеленый воротник.       – Спасибо.