Не бояться

Утром Дазай обнаруживает себя сидящим рядом со спящим Куникидой. Тот неподвижен, дышит глубоко и ровно. Рядом с футоном лежат аккуратно сложенные вещи, очки, резинка и «Идеал». Дазай рассматривает его, осторожно тянет руку к длинным светлым волосам. Интересно, какие сны видит Куникида — и кто ему снится? Идеальный мир, где все правильные, справедливые, такие, как он сам? Или те, кого спасти не смог? Чем всё-таки наполнены его сны? Чем-то приятным или наоборот, кошмарами? Дазаю неожиданно становится интересно. Спросить бы... Ответит ли? Или отмахнется со словами, что его это не касается? Почему-то эта мысль отзывается в груди слабой болью. Куникида поворачивается на бок — и придавливает щекой ладонь Дазая. Он замирает, не выдергивает руки — не хочет резким движением тревожить чужой покой. Куникида слабо улыбается сквозь сон, трётся об ладонь, а у Дазая щемит в груди. И хочется лечь рядом, к теплу поближе, но он не позволяет себе такой вольности. Ему кажется, что это — ненастоящее. Что этого он не заслуживает. Что он... просто погряз в каком-то странном сне, в котором его мечты сбылись. И Дазаю, если это так, совсем не хочется просыпаться. Куникида приоткрывает глаза, сонно щурится, но головы с его ладони не поднимает. — Доброе утро, Куникидушка. Неожиданно, но с утра это прозвище у него вызывает лишь слабую улыбку. А не гневное: «Дазай! Прекращай уже коверкать моё имя!». Хотя может быть дело в том, как оно звучит сейчас? Без усмешки, даже по-своему нежно. Дазай и так умеет. А сейчас они у него дома. В относительной безопасности. Проблема в том, что Дазай не знает, почему Куникида вообще пришёл в его дом. А может быть и вправду — кажется? А может быть он с ума сошёл и видит то, чего нет? И пусть чужое тепло кажется более чем реальным, Дазай, стоит Куникиде лишь приподнять голову, кладёт другую ладонь ему на плечо. А потом пытается коснуться, погладить везде, куда только может дотянуться, пока тот не садится, перехватывая его руки. — С утра решил меня везде потрогать? — Ты такой красивый, Куники-и-ида, — Дазай довольно усмехается, но руки из чужой хватки не вытягивает. Более того — по своему желанию двигается ближе, смотрит в глаза пристально, не моргая. И видит, как взгляд Куникиды ощутимо смягчается. — Дазай, это не смешно и это не ответ. — Но его голос остаётся таким же твёрдым и серьёзным. И Дазай немного теряется. Взгляд говорит одно, как и язык тела, а слова — совершенно другое. И он совсем не понимает, на что ему ориентироваться. Поэтому он снова растягивает губы в фальшивой улыбке, снова пытается шутить: — Решил прикоснуться к идеальному. — Я не идеальный и ты это прекрасно знаешь. — Знаю. Но мне на это плевать. — А мне — нет. В этом-то и вся проблема, думает Дазай, в том, что Куникида тянется к идеалу, к недостижимому. Как он — к нормальной жизни, только в более извращенной форме. Куникида изъедает себя в погоне за тем, чтобы стать лучше, сильнее; он — чтобы избавиться от призраков прошлого. Они на самом деле похожи больше, чем можно подумать. Но Дазай боится, что Куникида изъест себя раньше, чем найдётся способ что-то изменить. — Ты и так идеальный. Дазай немного — совсем чуть-чуть — кривит душой. Или её остатками. Неважно. Если так подумать, Дазай в принципе и не соврал вообще. Потому что Куникида идеален для него; но не подходит к написанным им самим пунктам, которым должен соответствовать идеальный человек. В его блокноте... сколько их там? Дазай не знает. Куникида хмурится, отпускает его руки и смотрит в глаза. Тянется к лицу — и в последний момент останавливает себя. А Дазай себя сейчас не хочет собирается останавливать, Дазай прижимается щекой к кончикам пальцев и прикрывает глаза. Будто ручной пёс, однажды брошенный умершим хозяином, снова привыкает к теплу. — Как ты оказался в моем доме? «В моей душе», — почти срывается с языка, но Дазай это поспешно (и успешно) проглатывает. — Ты меня позвал. — А... — Дазай растерян. Он это помнит, но его мучает один конкретный вопрос. — Я проводил тебя до дома и ты позвал меня к себе. Вот оно что... — Почему ты пришёл? — Я же уже сказал. — Почему ты согласился? Ты ведь мог просто уйти. Вот теперь растерян Куникида. У него бегает взгляд, и что-то подсказывает Дазаю, что правда лежит на поверхности. И что она намного приятнее, чем то, что он сам себе придумал. Но... Вдруг он всё-таки ошибся? Одно дело — строить грандиозные планы, продумывать все вероятные исходы, знать наперёд ходы противника, а другое — спросить или сказать что-то, что повлияет на отношения между ним и другим человеком. Вдруг Куникида сейчас уйдёт? Вдруг оставит вопрос без ответа, а его — в одиночестве? — Потому что я захотел зайти и переночевать у тебя. — Куникида смотрит ему в глаза пристально, и Дазай понимает, что едва выдерживает этот прямой и серьёзный взгляд. Что ещё немного — и маска снова треснет, обнажая нутро. Кому он нужен такой — расколотый? — Почему? — Дазай заставляет себя не отступать. Хотя хочется перекрыть всё шуткой. Он боится зайти так далеко. Но идёт. — Потому что... — Куникида осекается, но взгляда не отводит. — Просто захотел побыть рядом. На всякий случай. Дазай застывает, широко раскрыв глаза. И не хочет верить в то, что только что услышал. Точнее... хочет, но боится, что это не так. Что это было сказано лишь для того, чтобы его успокоить. Куникида двигается ещё ближе, кладёт ладонь на его щёку, тяжело выдыхает. — Дазай... Дазай резко отшатывается назад, вскакивает и скрывается в ванной. Там он включает воду и наклоняется над раковиной, умывая лицо дрожащими руками. В горле застревает ком. Нельзя, нельзя, нельзя... Нельзя! Нельзя быть рядом с ним, нельзя рядом с ним находиться. Одасаку это стоило жизни. Руки сами тянутся к оставленному на краю раковины лезвию. Глушить моральную боль физической стало привычкой. Неправильной, губительной, но... Он хоть когда-то поступал правильно? Но лезвие выхватывают до того, как Дазай его берёт. А потом его ладони накрывают чужие. Сам Куникида стоит за его спиной, глубоко и ровно дышит. Дазай молча закрывает глаза. — Дазай. Ноль реакции. — Дазай. Он не двигается, не отзывается. Тело сотрясает дрожь. — Дазай. Чужой голос ровный, спокойный. Сам Куникида — терпелив, достаточно настойчив и упёрт, чтобы продолжать звать его. И ждать отклика. Минуту, две, три, пять, семь. И лишь потом он снова тихо зовёт: — Дазай. — Куникида, — наконец отзывается он, медленно выравнивая дыхание. — Да? — Пожалуйста, не говори ничего. — Хорошо. Всё в порядке. Дазай устало фыркает себе под нос: просил же ничего не говорить. Но всё же... Но всё же... Он хочет верить Куникиде. И хочет перестать бояться. И лишь поэтому позволяет себе прижаться спиной к его тёплой груди и снова закрыть глаза, сжимая чужие ладони. Хотя бы ненадолго. Хотя бы на несколько минут. Куникида даёт ему гораздо больше времени. Не двигается, лишь осторожно прижимается подбородком к его макушке, переплетает их пальцы, и Дазай... чувствует себя защищённым и закрытым. Со спины уж точно. Нет сил прятаться за масками. Куникида уже видел его слабым. И не ушёл. Так же, как однажды не ушёл и Одасаку. Ему хочется верить, что всё и вправду будет хорошо. На самом деле давно пора было бы перестать надеяться, но в его жизни два года назад появился Куникида. И потянул обратно, в реальный мир. В реальный мир, в котором Дазаю не было места после гибели Одасаку. По крайней мере он не чувствовал, что оно, это самое место, есть. Тем более для него. — Куникида. — Да? — Побудешь тут? — Столько, сколько тебе будет нужно. — Спасибо, — голос шелестит, и наверное, это к лучшему — никаких эмоций не выдать. Но ему впервые за долгое время наконец-то спокойно. Дазай приоткрывает глаза, смотрит в зеркало, видит их отражения — и сразу замечает незаплетённые длинные волосы Куникиды. Это выглядит очень красиво, а ещё — отвлекает от тяжёлых мыслей. — Заплести тебе волосы? — Почему бы и нет. И Дазай, не отрывая взгляда, смотрит, как Куникида улыбается.