Моё ледяное солнце

      Антон стоит, вжимаясь всем телом в стену, а над ним нависает его любимый тренер, стараясь прильнуть к подростку как можно ближе. — Арс… Арсений Сергеевич, — почти скулит мальчишка, а сильные руки закидывают тонкие, мальчишеские над головой младшего, фиксируя их в таком положении. — Да, малыш? — томным голосом спрашивает Попов, а его лицо находится непозволительно близко к мальчишке, а на губах Антона буквально чувствуется дыхание мужчины. Такое… горячее, слишком неестественное для этого холодного человека.       Но Шастун молчит и только закрывает глаза, мечтая о том, чтобы Арсений прикоснулся к его губам своими, бледно-розовыми, а руки и дальше крепко сжимал на подтянутых ягодицах, вплоть до синяков…       Мужчина наклоняется всё ниже, сначала оставляет на мягких губах подростка лёгкий поцелуй, но со временем его напор растёт, а парень млеет, кажется, что вот-вот и растает под напором своего тренера. Ему хорошо настолько, что аж ноги подкашиваются и такое чувство, будто единственное, что его сейчас держит в вертикальном положении — сильные мужские руки, одна из которых удерживает тонкие запястья над кудрявой головой, а другая исследует стройное тело, выжимая из мальчишки тихие, непроизвольные стоны. — Антон! Да встанешь ты уже? Хватит порнуху во сне без меня смотреть, — возмущённо кричит голос Лёвы по ту сторону реальности, и Шастун открывает глаза с криком «Арсений», — У-у-у… — Чё «у-у-у»? — сонно бурчит фигурист, потирая лицо ладонями, — Ты мне, между прочим, такой классный секс сорвал… — Я бы с радостью дал его тебе досмотреть, но если ты сейчас не встанешь, то будет групповуха, с элементами изнасилования. А я в ней участвовать не хочу! Мне моя жопа дорога, вообще-то, — Бортник наигранно дует губы, а руки держит сложенными на груди, — Так что вперёд. Чеши в душ и арбайтен, иначе я перейду на сторону Попова и тогда твоей жопе точно настанет жопа. — Да иду я, иду… — на часах почти половина девятого, а это значит, что через полчаса Антону надо быть на официальной тренировке. Иначе он рискует получить от Попова хорошую такую оплеуху.       Парень смотрит на свои руки, в надежде, что аллергия уже прошла, но, к сожалению, жизнь показывает ему средний палец, а тыльные стороны ладоней остаются красными. Да ну блин… — Ну круто. Надеюсь, мои руки не сильно изменились за пару лет, — вздыхает спортсмен и принимается за утренние водные процедуры.       Да, день начался весело. Особенно, если учесть ещё и стояк, который приносил приличное количество неудобств. А вот времени с ним разобраться что-то не находится. Поэтому, остаётся только один вариант. Мерзкий, противный и вообще не любимый подростком, ледяной душ. Вообще не прикольно, но делать нечего. Поэтому он выворачивает кран в холодную сторону. — Жизнь, если ты меня, блин, слышишь, то знай! Если будет такая подстава на Европе и континентах — я вскроюсь! — сильные заявления сильного Антона, — Спасибо, мать твою! Мне хватило аллергии, зачем же ещё и такую шнягу то подкидывать? — возмущения в душе — это святое. Без них никуда, да ещё и возможность такая хорошая есть: все ушли на уроки, а коменданты в это время тусуются где-то в учебном корпусе. И вообще – имеет право, — Как же холодно то, а-а-а… — Что за шняга? — мальчишка слышит спокойный голос своего тренера, который доносится из-за звукопроницаемой, но достаточно плотной шторки, — Ещё и аллергия вернулась… как так-то? — Арсений Сергеевич, а Вам не говорили, что подглядывать за несовершеннолетними мальчиками в душе, в свои двадцать четыре уже незаконно? — Антон всегда поражался тому, что может спокойно кидать колкости в сторону преподавателя, который ему снится в эротических снах, во время ледяного душа, который должен был убрать все последствия этой веселой ночи. — Остроумие так и хлещет, — парень ясно ощущает всем своим телом, даже сквозь душевую кабинку, как мужчина закатывает глаза. — Арсений Сергеевич, имейте совесть! — иначе совесть поимеет Вас, – Дайте полотенце, пожалуйста. Мы с вами ещё не так близки, чтобы я перед Вами голый стоял.       Арсению одновременно хочется и засмеяться и дать подростку подзатыльник, за такие глупые, но реально смешные шутки. Но он всё же берет в руки полотенце и, протягивает его ученику, который просовывает сквозь небольшую щель только руку и, выключив воду, в требовательном жесте сжимает и разжимает ладонь. — Держи, — предупреждает мужчина, вкладывая в чужую ладошку полотенце, — М-да… аллергия у тебя в этом году вышла… явно. Очень явно, — тянет он, наблюдая за парнишкой, который откинул занавеску и уже стоит с полотенцем на бёдрах. — Я знаю. И это очень сильно обидно, ибо я уже радоваться начал, что эта херня прошла, а оно… Ну что ж такое то. И прям перед произвольной! — жалуется младший, глядя на свои руки, — Ну вот что это, ну… — Красивый ты, Антош. Не ной, — смеётся мужчина, протягивая одну свою руку к лицу младшего и аккуратно оглаживая впалую щеку большим пальцем, — Очень красивый. И не загоняйся по этому поводу, — он указал на покрасневшие руки и, ещё раз проведя по бледному лицу, убрал руку и направился в сторону выхода.       А Антон продолжил стоять в полнейшем шоке, стараясь вспомнить как дышать.       Одним действием разрушил весь тот утренний пофигизм. Талант.

***

      Мальчишка выходит на лёд в своём конкурсном костюме. А Арсений в это время возится с бумагами, предоставляя ученику такую великую возможность размять конечности или проработать какие-нибудь элементы, чтобы не получить по шее.       Сегодня Попов решил напялить на свое, и без того красивое лицо, очки. С прямоугольными окулярами и в чёрной оправе. И мальчишка делает смертельную ошибку — смотрит на старшего и просто тупо залипает на него. Длится это до тех пор, пока мужчина не поднимает голову, чтобы понять, какого чёрта повисла тишина. — Шастун, чего застыл? Arbeiten! У тебя произвольная через несколько часов, а ты лясы тут точишь, — урезонил Арсений, подняв гневный взгляд своих невероятно голубых глаз на мальчишку, — Вперёд. Каскад мне сделай. Кстати, хочу его поменять, чтобы дороже вышел, — он снял очки и отложил их в чехол, — Предлагаю четверной и тройной лутцы сделать. И тогда прилично баллов получим. — Ладно, — быстро соглашается Шастун и идёт прорабатывать программу снова.       У них с Арсением давно сложилась одна фишка — на короткую программу они брали классическую, достаточно плавную музыку, а вот на произвольной отыгрывались — обычно, там шло что-нибудь американское и достаточно экстравагантное. Правда, подо что можно было нормально танцевать.       На этот раз, произвольная была поставлена на уровне, но, если постараться, то можно составить и более сложную. Но всё самое интересное и усовершенствованное будет уже на самой олимпиаде и чемпионате мира. Это точно. Сейчас ведь всё равно самое главное — обойти других противников. А парень знает — он лучший. В стране то уж точно.       Арсений тоже свято верит в то, что его мальчик, которого он воспитывает чуть ли не с рождения, самый лучший. Да, от самого Антона он утаивает своё мнение, чтобы последний не упал на третье дно. Но мужчина уже сам чувствует, как его маска трещит по швам. И подтверждение этому — как минимум то, что произошло в душе ещё утром. Всё это явно злит Попова, и он снова включает злого гада, который замучает подростка едва ли не до смерти. Но все баллы за артистизм, технику и прочее Антон возьмёт по максимуму. И точно выиграет этот сезон, да ещё и рекорды поставит.       Арсений знает, его мальчик может. Может всё. Выбрался ведь из своей эмоциональной дыры, пробрался практически на вершину через тернии и претензии других тренеров. Через всеобщее недоверие и издевательства над его телосложением. Никто не верил в то, что из Шастуна получится хоть что-то путное, кроме Арсения.       Да, Попов вдохнул жизнь в этого ребёнка, который был готов заниматься и днем, и ночью, лишь бы стать настоящим спортсменом. Хотя… почему был. Антон до сих пор терпит бесконечные тренировки до часу ночи, но это даёт свои плоды.       А ещё, Арсений, как тренер со стажем, знает о проблемах ученика. Он прекрасно осознает, что у Антона психологических травм вагон и маленькая тележка.       Но Шастун вечно молчит, стараясь заглушить свою боль и ноющую пустоту в душе сигаретами, музыкой и спортом. Поэтому, он никогда не ныл, что устал, хоть это и видно, по его более вялым движениям.       Попов видит, что фигурное катание — единственное, ради чего живёт его подопечный. Он знает, что если Антону придётся покинуть спорт, то это будет равносильно самоубийству, которое с большой вероятностью произойдёт. Ведь даже эти изнурительные тренировки и диеты стали какими-то родными. Да даже к режиму парень привык и теперь не может представить того, что есть мир, в котором люди не встают в половину шестого утра, чтобы умыться и побежать вокруг достаточно большого здания.       Сам Арсений тоже уже не сможет жить без этих ярких, зелёных глаз, которые остаются такими же яркими, даже несмотря на то, что их обладатель знатно задолбался за весь день. Без кудрявых, вечно непослушных волос Попов тоже долго не протянет. Да и без этих браслетов и колец, которые Антон иногда не снимает даже на тренировке…       Арсению страшно признавать то, что он не сможет без Шастуна. Не протянет и часа. И если его ученик пойдёт прыгать с моста — Попов побежит за ним. И, если не остановить, то прыгнет следом. Ему без Антона нельзя, хоть мужчина и пытается списать эту нездоровую привязанность на то, что мальчик, в какой-то степени — творение старшего, и тренер привязан к нему, как к своему достижению.       И он бы рад сказать, что это не так. Но вот только это будет как-то неправильно. И у этого есть несколько факторов: начиная с разницы в возрасте, заканчивая социальным положением. Они ж не в дешёвом сериале, ну в самом деле?       Однако, сердце у Арсения болит уже третий год. И до этой светлой годовщины осталось месяца четыре. Как и до дня рождения Антона.       Попов не может позволить себе долгое нахождение в прострации, да и надо свою работу делать — Шастун сам на себя поорать не сможет. — Я тебя сейчас придушу, слышишь меня? — он выключает музыку, выезжая на лёд, — Нет, я, конечно, ещё могу простить тебе руку, которую ты не поднял. Но заменять тройной аксель на двойной! Да ещё и полоборота забыть. Скажи мне, радость ты моя, где бессмертие купил? Я бы тоже его поел, — он несильно хлопает младшего по спине, вынуждая последнего выпрямить спину, — Я же тебя не из колхоза вытащил. Что ж ты спинку гнёшь, как кот, который решил зашипеть на собаку.       Сравнение, конечно, топ. Нечего сказать. Но Антон выпрямляется и, выслушав ещё парочку (на самом деле десяточку) более мелких претензий по поводу рук и артистизма, продолжил заниматься. Только уже осторожнее, ибо Попов пообещал что-то кинуть в подростка, если тот опять выдаст хрень.       Жаль указку забыл.       Хотя нет. Не жаль. А то реально выпорол бы этой указкой, нагнув над бортиком и Антон бы тогда вряд ли смог кататься. А ведь это не вариант, вообще.       Шастун до последнего думал, что Арсений шутит про летающие вещи. Но подросток уверен в своих мыслях ровно до тех пор, пока в него не прилетает шариковая ручка. И ведь оба знают, за что. — Тебя реально придушить? Сколько миллионов раз мне надо тебе объяснить, чтобы до тебя наконец дошло? Сальхов. Делается. С. Одной. Ноги. С одной! — кричит Попов, выражая всё своё недовольство на всю арену, — Ты на мировое лидерство идёшь, а не на утренник! Да, можно позволить себе это на каком-нибудь кубке «Первого канала» или других конкурсах. Но ты, блин, сейчас открываешь себе дорогу на олимпиаду! На мир. И так халтуришь? Не стыдно, а? — возмущается он и принимает из чужих рук, скрытых за перчатками, свою шариковую ручку, — Ещё раз. Сначала.

***

      После разминки парню снова пришлось пойти в раздевалку. А из-за того, что он набрал самое большое количество баллов в короткой программе, то придётся выступать последним. Ну и ладно.       Но Антон снова нервничает. Теперь еще больше, чем вчера. Но как-то трогать Арсения он не хочет. Точнее, хочет, но совесть даёт ему по ручкам. — Антош, всё будет хорошо, — на сей раз мужчина сам проявляет инициативу, притягивая хрупкое тело к себе и вновь оглаживает выпирающие лопатки и позвоночник, стараясь заткнуть в себе внутренний голос, что вопил о том, что всё это неправильно. Так не должно же быть.       Но сейчас это надо в первую очередь Антону, а на первом месте, в иерархии Попова, стоит именно подросток. Значит, всё хорошо. — Ты справишься, слышишь меня? — младший утвердительно кивает головой, сильнее прижимаясь к родному телу, — Они просто люди. И тренировки у них не такие длинные, как у тебя. И подготовка хуже, видишь? Они падают, — старший показал в сторону небольшого телевизора, по которому показывали чемпионат, — А ты не падаешь. Да, иногда оборотов меньше делаешь и руки со спиной криво держишь, но всё же, — улыбается мужчина и всё же проводит рукой по чужим волосам, которые кажутся слишком твёрдыми под тонной лака, — Всё получится, Тош. — Да, Арсений Сергеевич… Иначе не может быть, — более уверенно отзывается мальчишка, но руки не расцепляет, держась за куртку сборной, как за спасательный круг в этом океане спорта, — Только можно так постоять ещё чуть-чуть? — неуверенно спрашивает подросток, боясь даже поднять взгляд на тренера. — Конечно. Можешь стоять столько, сколько захочешь, — успокаивает преподаватель, прижимая мальчишку к себе. И всё-таки позволяет себе коротко поцеловать ученика в макушку.       Ну а что? Чисто педагогический жест!       Только Антон тает в чужих руках сильнее, а желание куда-то идти — выветривается. И всё по одной простой причине, ведь как только Шастун отпустит своего тренера, то последний тут же станет опять холодным и сдержанным. Даже слишком.       А спортсмену хочется тепла…       Со льдом он уже давно знаком и температуру его знает. А ещё знает, как это больно, когда ты падаешь на него с приличной высоты и разбиваешь руки и коленки в кровь.       И только если на сам лёд он падает крайне редко, то в глазах с оттенками этого самого льда, который, видимо, плавает в океане, он падает по несколько раз в день. И очень сильно, так, что разбиваются не только ладони и те самые коленные чашечки, а в целом всё. Вся душа разлетается на мелкие осколки.       Если честно, то Антон вообще не может понять, как его угораздило влюбиться в этого человека. Ведь парнишке надо много-много любви и тепла, а Попов — гребаный айсберг, о котором почти ничего не известно.       Точно айсберг. Ещё и температуры такой же…

***

— На лёд выходит четырехкратный чемпион мира среди юниоров, многократный чемпион России, обладатель нового мирового рекорда баллов за короткую программу, ученик самого Арсения Попова — Антон Шастун! — на всю арену слышится голос Гришина, которому пришлось объявлять участников чемпионата России.       Но мальчишке до него совсем нет дела. Ему абсолютно всё равно на публику, которая теперь восхищенно встречает его. А ведь ещё вчера утром о нем никто не знал…       Подросток выезжает на центр льда, вспоминая все замечания Попова, на которых сейчас стоит сделать максимальный акцент.       Арена взрывается аплодисментами, когда играют первые аккорды, но Антон даже не смотрит на них. Он прикрывает глаза, поднимая руки вверх, ибо это был один из важнейших элементов в представлении, а потом, когда музыка становится явно громче, к спокойным интонациям добавляются детали какой-то суеты, парень набирает скорость.       И прыгает, оттолкнувшись на сальхов одной единственной ногой, да ещё и поднял руку вверх. Но, несмотря на все эти неудобства, он делает все четыре оборота, причём идеально. Так, что даже Гришин сидит в шоке.       В целом, по прыжкам в первой части — это всё. Осталось докрутить вращения, выполнить дорожку четвёртого уровня и ждать смерти, во время второй.       Всё идёт гладко, либелу Антон крутить умеет, что уже хорошо, да и волчок не такой уж и сложный элемент, несмотря на то, что он идёт сразу после дорожки шагов, которую ставил ему персонально Арсений.       Дело за малым — прыгнуть аксель, тулуп и каскад и всё. Дальше только очередная либела и надо бы встать в красивую позу. Но в такую, чтобы не потерять сознание прямо на льду и суметь нормально отдышаться.       Честно говоря, Антон терпеть не мог чёртов аксель. Особенно тройной.       Да, этот прыжок покорился далеко не многим, но Шастуну приходилось крутить его чуть ли не сутки на пролёт, ведь: «Без трёх оборотов никуда, особенно когда ты можешь их сделать». Правда, потом придётся ещё и на «кораблике» выехать и умереть, ударившись головой о суровую реальность, но Попова это мало волновало.       Поэтому, сейчас мальчишка вновь набирает скорость, слегка сгибает колено, замахиваясь другой ногой как можно круче и крутит в воздухе три с половиной оборота. На кой черт тут ещё половина? Не известно. Но она нужна. К сожалению.       Приземляется он, как и хотел, на «кораблике», проезжаясь в такой позе через половину поля, слышит восторженные крики с трибун, а также фирменный крик Гришина: «Невероятно!», и всё же позволяет себе коротко улыбнуться.       Каскад, как и тулуп, проходит чисто. Даже обратно, на лёд он возвращается аккуратно, так, что почти не слышно, как ударяются лезвия коньков о твёрдую поверхность. А может, это чисто из-за того, что в свои шестнадцать и при росте в метр семьдесят, он весит примерно пятьдесят килограмм. Но кто его знает. — Боже мой! Идеальный прокат! Сразу видно, что у человека, у ребёнка, есть настоящий талант! — не перестаёт удивляться Александр, а Антон в это время думает только о том, что Арсений пообещал лично принести ящик клубники. Где он его достанет в конце декабря? Кто ж знает. Ещё и за какие деньги… Но, обещание есть обещание и выполнять его нужно.       А со льда он уходит довольный.

***

      В зоне kiss&cry мальчишка ждёт результаты. Там же точно должно быть больше двух сотен, ведь так? Не зря ведь он на катке прописался? — Антон Шастун за произвольную программу набирает двести два целых тридцать восемь сотых балла. И это его лучший результат в сезоне! — говорит уже родной голос Гришина, который начинает повышаться к концу его реплики, — Он занимает первое место на Чемпионате России, а значит, едет представлять нашу страну на Европе!       Антон рад. Да, конечно, он и без того знал, что справится, но всё равно приятно. Первая серьёзная золотая медаль. Первая! Поэтому, когда ему на шею повесили эту прекрасную вещь, мальчишка даже улыбнулся.       А на втором месте оказался Димка Позов, с которым Шастун был, конечно, знаком и даже радовался встрече, ведь полгода общения редкими переписками — такое себе. Но жаль, что не Лёва. Вот с Бортником — другое дело.       Но медаль на груди Антона смотрится красиво. Блестит в свете множества прожекторов и сафитов. Да, ей будет особое почтение, но на первом месте всё же остаётся олимпиада. Олимпийское золото ценится намного дороже обычного. — Молодец, Антош, — Арсений позволяет себе улыбнуться и даже ласково назвать своего ученика. Да, Шастун сегодня и правда молодец. — Спасибо, Арсений Сергеевич, — в ответ улыбается школьник и направляется в сторону раздевалок, — Но Вы обещали мне ящик клубники, — всё же, у мальчишки хорошая память. Ну а что? Сам же пообещал. — Хорошо. Тебе сегодня занести или завтра? — спрашивает старший, держа в руках телефон, в который после утыкается, дабы заказать чертов ящик. — Хм… Давайте завтра утром! Перед подъёмом. Как раз все спать будут, заодно и мне настроение утром поднимете, — прикидывает младший, расшнуровывая туго затянутые шнурки, — Ненавижу рано вставать. — Кто бы сомневался, — Арсений качает головой, пытаясь договориться с доставкой либо на четыре утра, либо на час ночи, — Вообще, кто рано встаёт, тому Бог подаёт, если ты не знал. — Арсений Сергеевич, я атеист. И единственный Бог, для меня, это Вы. А мне благо от Вас прилетит только утром, — пожимает плечами подросток, а потом осознает смысл сказанных слов. И, осознав, что сам себя закапывает в сложившейся ситуации, решает продолжить, — И вообще, я встаю уже десять лет в половину шестого утра, а добро мне прилетит только завтра! Это нечестно! — Зато, через трое суток ты полетишь со мной в Таллин. Я думаю, что это того стоит, — Попов всё же твёрдо стоит на своём. А ещё старается параллельно обдумать смысл сказанных мальчишкой слов. Единственный Бог… Вау. Красиво звучит. Надо в статус будет поставить. Интересно, как быстро его ученик это заметит? — Каждое страдание должно окупиться, — бурчит мальчишка и вновь разглядывает медаль. Золотая… светленькая такая, чистая… — Что, сорока, никак насмореться не можешь? — тихо смеётся Попов, который неотрывно наблюдал за действиями ученика, — Красивая, да… — Арсений Сергеевич, имейте совесть, — снова возмущается Антон. — А ты смени фразу. Ты её уже второй раз за день произносишь. Давай, давай, развивай фантазию, — издевается тренер, который всё же договорился с поставщиком клубники. — Так. Идите в пень, а, — Антон закатывает глаза и тяжело вздыхает, — Вы столько раз получали золото и гран-при на таких… на больших соревнованиях. А я только на юниорах. И эта медалька говорит о том, что я в состоянии уделать взрослых дядь. — А ты прям стремишься к тому, чтобы уделать тех, кто старше? — тянет свою историю мужчина, наблюдая за учеником, — Но ты же в курсе, что я тоже знаю, зачем ты борешься? — Да. Я знаю, что Вы знаете. А ещё я помню, как лет в двенадцать я поклялся продать Вам и тело, и душу и всё, что угодно, если золото этого стоит, — спокойно говорит подросток, наблюдая за тем, как Попов опустился к нему на скамеечку, дабы быть ближе. Как и обещал. — Именно. Это была твоя и самая большая ошибка, и самые верные слова, что сорвали мне крышу и чувство меры, — Арсений тихо смеётся, устремляя взгляд в стену, — Ты же знаешь, что я всегда в тебя верил. А ещё верю до сих пор и буду верить даже тогда, когда другие опустят руки. — Я знаю, — мальчишка улыбается, откидывая голову назад, а глазами смотрит уже в потолок, — Не знаю, что бы со мной сейчас было, если б Вы тогда не взялись меня тренировать. И каким только образом Вы умудрялись заниматься и спортом, и мной? — А ты забыл, как мы тулуп учили? Да и прыжки в целом. Я же сначала сам их показывал, чтобы понятнее было. И вспомни, сколько оборотов я делал, — шире улыбается мужчина и вновь переводит взгляд на Антона, — Да и тренировки у нас были всего по четыре часа. Не так-то и много. — Арсений Сергеевич. Мне было шесть лет, — напоминает ученик, непроизвольно надувая губы. Как ребёнок, честное слово. — А, да… Зато, ты научился прыгать. Да, работал вдвое больше, чем другие. Чем и сейчас занимаешься. Но видишь результат? Ты — народный чемпион, а не ребёнок, которого надо впихнуть на левый конкурс, чтобы свою пятую точку прикрыть. — Разумный аргумент. Нечего сказать, — легко соглашается Антон и поднимается, — А сейчас мне надо в общагу, иначе Лёва завалится спать, и мне придётся искать ключ от комнаты. А это не дай Боже. — Хорошо, — кивает Арсений и направляется в сторону выхода, — Пошли, отвезу тебя в школу.

***

      В общежитие Антон заходит под громкие крики «Поздравляем» от одноклассников и просто детей, которым повезло (или нет) оказаться в этом месте. Честно говоря, он так крайне польщён подобной встречей, что даже прикрыл ладонью рот. Такие родные… — Антоха, ну ты чемпион! Тут нечего даже сказать! — крикнул из толпы Серёжа Матвиенко, с которым у подростка иногда мог завязаться какой-нибудь разговор. — Ты просто лучший, — слышится уже от Лёвы, который первым заключает друга в объятия, — Такой прокат чистый! А с акселя на кораблик! Да я бы умер там уже раз пятьсот! — И не говори, — отзывается Серёжа, а потом, когда Бортник наконец отлип от лучшего друга, протянул Шастуну небольшой торт, — Это тебе, Тох. Ты заслужил, уж точно.       И Антон принимает, хоть и знает, что по диете, есть ему это нельзя. Но, из-за того, что недовеса у него добрых десять килограмм, всё же принимает этот сладкий подарок. — Блин, ребят… Спасибо большое… — счастливо тянет парень, оглядывая людей, которые стали такими родными за несколько лет, — Это реально очень круто! — Ой, да не за что, — слышится голос Иры Кузнецовой, которая, кстати, также, как и Лёва, училась у Сурковой. Приятная мадам, — Ты ж у нас теперь страну представляешь! Тебе положено. — Ага. А мне судьбой назначено, — Лёва тихо смеётся, за что получает от девушки кулаком по плечу. Всё же они могли бы стать неплохой парой. — Я еду в Таллин. Через три дня, — с некой тоской в голосе оповещает мальчишка, зная, что друзья, особенно Лёва, хотели отметить Новый год с ним. — Так рано? — возмущённо спрашивает Бортник, не имея никакого желания отпускать лучшего друга так рано, — Но… второй этап идёт только с десятого числа… Зачем? — Арсений говорит, что надо, чтобы я привык ко льду в чужой стране, как к родному. Да и язык надо попрактиковать… — вспоминает все аргументы Антон, а потом сдаётся, — Я и сам уезжать не хочу. Ты же знаешь, как никто другой, что жить в гостинице почти месяц — не моё. Надеюсь, что он догадается снять квартиру. — Как же так… — разочарованно тянет Ира, которая так же, как и все другие, хотела отметить Новый год яркой пьянкой в обществе Шастуна. Вот такие вот они спортсмены, — Но в любом случае, ты обязан нам позвонить! Понял меня? — Да куда ж я денусь, — пожимает плечами подросток, а потом вновь берет в руки торт, — Пошлите есть уже.       Они сидят все почти трезвые. Почему почти? Лёва всё же умудрился урвать пару бутылочек шампанского, как и Серёжа. А ночью они вели пропаганду детского алкоголизма, тихо распивая алкоголь прямо в общежитии, молясь, чтобы не спалили. — Ладно, ребят. Надо уже спать ложиться, а то не дай сатана кто спалит — выгонят же нафиг, — Кузнецова была, пожалуй, единственным адекватным человеком из всей компании и, поэтому, захватила с собой ещё и Серёжу, пожелав Леве и Антону спокойной ночи. — Утром Арсений Сергеевич прийти должен, — сонно протянул мальчишка, стараясь нащупать спальный комплект одежды. — Нахера? — слегка пьяным голосом спрашивает Бортник, убирая бутылки под собственную кровать. — Он мне ящик клубники пообещал. Если я выиграю, — улыбается он, стягивая с себя футболку и спортивные штаны, — А я… выиграл. — О-о-о… Это круто, конечно. Но в середине декабря… — задумчиво тянет Бортник и падает на кровать, — Не сезон. Тебе не кажется? — Не-а. Он, если захочет, сам её на подоконнике выращивать начнёт. Я его знаю… он может, — Антон снова смеётся и, в любимой манере а-ля срач, закинув вещи на бортик кровати, забрался под одеяло и плед, — А сейчас давай спать. А то я так устал… — Хорошая идея. Я ещё и хочу увидеть, как твоё чудо принесёт ящик клубники. Двадцать третьего декабря. — Я, если честно, тоже.

***

      Арсений чувствует себя последним дебилом. На дворе уже двадцать третье декабря, а на часах только пять утра. А он, в лучших традициях своей жизни, едет по полупустому Питеру с ящиком чёртовой клубники на заднем сидении. И единственное утешение в этой ситуации это то, что есть, что внукам рассказать. Которых, видимо, не будет. — Ну Антон… ну нельзя было попросить что-нибудь другое? — злится Попов на подростка, а заодно и на себя. Ещё и вспоминает офигевший взгляд продавца, когда мужчина пришёл в час ночи на кассу с пятью килограммами этой прекрасной ягоды, которая для мужчины стала последним адом.       Арсений выложил из своего несчастного кошелька не одну синюю купюру, чтобы расплатиться за товар. А ещё немало нервов, чтобы не сгореть со стыда. Правда, продавщица потребовала от него ещё и фото, узнав в мужчине бывшего фигуриста.       Сейчас же, после сна длиною в полтора часа, он едет в общежитие к своему ученику. И боролся с желанием его, как минимум, покусать.       Но если говорить на чистоту, то Шастун и правда заслужил получить такое удовольствие, в виде Попова, которому придётся так развлечь ученика.       Через пятнадцать минут мужчина уже припарковывает машину на парковке перед самим интернатом, нехотя покидает авто вместе с клубникой и по холоду идёт к дверям более тёплого здания.       Он поднимается на второй этаж, мысленно благодаря себя и своего бывшего тренера за хорошее телосложение и, когда расстояние оказывается преодоленным, Попов открывает дверь и, подпирая её ногой, проходит внутрь и двигается по длинному коридору, но быстро останавливается, ибо комната подростка расположена в самом начале.       Мужчина ставит ящик на пол и раздобытыми у вахтёрши ключами открывает нужную дверь. А потом снова берет ягоды в руки. — Вставай, страна, — достаточно громко говорит Арсений, глядя на спящих подростков, — Подъем! — продолжает он, и Бортник, наконец открывает сонные глаза, пародируя китайца. — М-м-м… Арсений Сергеевич… Доброе утро, — сонно тянет мальчишка, потирая рукой лицо. — О, спящая красавица очнулась! Я уже думал целовать тебя, — он играет бровями, гипнотизируя парнишку своими голубыми глазами. — Да Арсений Сергеевич! — возмущается фигурист и после этих слов сразу же просыпается, — Имейте совесть! — Имею. А вот со вторым красавцем что делать будем? — он кивает в сторону Антона, которому, видимо вообще было пофиг, что какой-то Арсений пришёл их будить. — Вот его можно поцеловать, — заговорчески играет бровями Лева, кивая в сторону Шастуна, — Вперёд, Арсений Сергеевич. Он ждёт Вашего страстного поцелуя, — драматично произносит парень, подстёбывая одновременно и Попова, и своего друга. — Лёва. Сегодня на полкилометра больше бежишь, — уже строго кидает мужчина, а потом сменяет гнев на милость, услышав опечаленный вздох со стороны Бортника, — Иди давай. Тебе умываться пора.       Мальчишка подчиняется команде старшего и, не отрывая от Арсения взгляда до последнего, закрывает за собой дверь.       Попов ставит несчастную, избитую жизнью клубнику на стол, что стоял около двери и, подойдя к подростку, наклоняется к его лицу, причём очень близко, так, что между ними оставалось сантиметра четыре. — Антоша, — слишком нежно тянет Арсений, практически шепча ему прямо в губы, — Мальчик мой, вставай, — и, не увидев никакой реакции, решает его потрясти, — Эй, чемпион, давай, — уже громче говорит мужчина, несмотря на то, что до подъёма ещё минут пятнадцать. И Антон всё же открывает сонные глаза, сталакиваясь с насыщенно-голубыми, — О, доброе утро, фигурист. Как спалось? — Да Арсений Сергеевич! Да Вы вообще что ли! — возмущается он, резко поднимаясь на кровати, из-за чего сталкивается с губами Попова своими. И застывает так на несколько секунд, находясь в полнейшем шоке от ситуации. Арсений, кстати, тоже хорошо, стоит, нагнувшись над подростком, и даже не собирается сдвинуться с места.       Но всё же, находится тот самый человек, который решает прекратить этот трогательный поцелуй так быстро. И, естественно, этот самый человек — Лёва. — О, Антоха, а ты уже вста… Ой ё… я, похоже, не вовремя зашёл, да? — Бортник еле держится, чтобы не засмеяться или не завизжать от радости, но Попов тактично выпрямляется, — Арсений Сергеевич, если Вы мне ещё пятьсот метров добавите, то я умру. Давайте не надо. — Угомонись ты, — мужчина махнул на него рукой и развернулся к столу, — Антон, я тебе твою чёртову клубнику привёз. И, если ты её не съешь — я убью тебя. — Арсений Сергеевич, как мило с Вашей стороны, — Бортник смахивает невидимую слезу с глаз и, сложив ладони, прислоняет их к щеке, слегка наклонив голову, — Я до последнего думал, что Антон врёт. А оно вон оно что… Вы прям… поднялись в моих глазах! Так держать! — Сегодня бежишь ещё дополнительный километр. Так и быть, — спокойно говорит старший, а потом возвращается к Антону, — Не слышу воплей радости и киданий на мою шею.       Наконец, Шастун отмирает, поднимается с кровати и подходит к столу, разглядывая ягоды. Он берет одну, отрывает зеленый хвостик и закидывает в рот. Вкусная. А потом и правда кидается к Попову на шею, заключая последнего в кольцо рук. — Спасибо, — тихо говорит подросток, обнимая мужчину. Арсений, в свою очередь, тоже обхватывает руками стройное тело, прижимая его к себе. — Всегда пожалуйста, Антош, — он так же мягко, как и на соревнованиях, гладит мальчишку по голове и спине, позволяя себе очередную слабость, за которую мысленно бьёт себя по лбу. Ну и пусть.       Зато, Антон счастлив.       Нет, они оба счастливы. — Я, конечно, сугубо извиняюсь, что прерываю вашу трагическую минутку, но… скоро подъем. Надо бы поторопиться, ибо… если кто-то, не дай Боже, увидит, то будет не очень хорошо, — Шастун и Арсений синхронно повернули свои головы в сторону Лёвы, гневно на него глядя, — Я-то могила! Пожалуйста, только не полтора километра, ну Арсений Сергеевич! — Живи, — Антон отлипает от старшего. И понимает, что теперь утро можно назвать реально добрым, — Я пошёл. Увидимся через полчаса, на пробежке, — и после этих слов он достаточно быстро ретируется из комнаты, оставив подростков вдвоём. — Реально доброе утро… — задумчиво тянет Шастун, глядя на только что закрывшуюся дверь. — Ну что, мой друг. Давай, садись. Расскажешь мне, какого это — целоваться с мужиком…