Beautifully Bound

Между горами и лесом расположилась деревушка. Если туда заглянешь, то увидишь городскую площадь, заросший бурьяном фонтан. Между залом магистрата и аптекой находится таверна. И там, среди друзей и путешественников, рассказывают историю. Её волосы свисают на лицо, когда она склоняется над флягой эля, бирюзовые кудри маскируют боль в глазах – выражение, которое другие жители давным давно научились игнорировать. Накахара Мизуки, ранее известная как Цудзимура, была вынуждена поглотить слишком много потерь за последний год. Больше, чем любая жена должна нести. Путешественник, занимающий табуретку рядом с ней, тихий, но хороший слушатель – она видит это по сочувствию в его глазах. И если сейчас что-то Мизуки нужно, так это то, что кто-то её выслушает. "Он жив", – шепчет она с широко раскрытыми и налитыми кровью глазами, защищаясь, сгорбившись, когда видит, что другие посетители смотрят на неё с жалостью, – я знаю, что он есть. "..." – Фукудзава Юкичи не спорит с ней, его глаза мрачны, когда он тянется за кувшином, обхватывая пальцами тяжёлый деревянный кумган*, прежде чем осторожно поднять его, чтобы долить доверху её кувшин. Он смотрит на пену, собирающуюся по краю, смотрит на своё отражение в золотой жидкости. Морщинки, формирующиеся под его глазами, – нежелательные спутники, но он – пассажир на марше времени, хочет он этого или нет. – Скажи мне, моя дорогая, – он откашливается, прежде чем поднять на неё взгляд, в его взгляде нет осуждения, – что случилось с твоим мужем? Её руки сжимают стакан, чтобы не дрожать, но её глаза... Они свирепы. "Мы отдали его" – шепчет она надтреснутым голосом, стомленным эмоциями где-то между горем и гневом. Фукудзава медленно выгибает бровь, не упуская из виду, как другие посетители таверны качают головами и отводят взгляды, словно уже слишком много раз слышали эту историю. "Кому?" Зубы Мизуки сомкнулись со щелчком. "Зверь". ГОД НАЗАД Чуя переводит взгляд с двух мужчин, сидящих перед ним, и его глаза расширяются от недоверия, когда он пытается осмыслить слова, повисшие в воздухе, почти слишком непристойные, чтобы их можно было понять. "Мы предложили вам как вариант" Мори Огай был судьёй их города с тех пор, как Чуя был мальчиком, едва стоящим на коленях у отца. Рыжеволосый всегда считал его разумным, если не слегка.. макиавеллистским в своих методах. Но в их деревне это было почти требованием руководства быть открытым для.. более жестоких вариантов. Они должны были быть учитывая... Ну вы знаете. Хоторн со стороны Мори спокоен и сосредоточен, крепко сжимая в ладони Библию. "После того как твоя сестра была отвергнута*..." его пальцы слегка сжались над священной книгой, "до нас дошло, что он, вероятно, имел в виду не самую красивую женщину в этой деревне". Чуя закрывает глаза, желая, чтобы его сердцебиение замедлилось. Всё началось ещё до его рождения, слишком давно, чтобы он помнил. Высоко, на скалах горы, возвышающейся над этой долиной, находится дворец. Глухое, давно забытое место. Давным-давно, когда их княжество было ещё у власти, это был дом королевской семьи. Давно съеден зверем. Никто никогда не видел его – они только слышали его голос, низкий и рычащий, красные глаза горят в темноте. И каждый год, в обязательном порядке, существо забирало женщину. Ночь зимнего солнцестояния. В течении последних семидесяти лет это существо терроризировало леса в полнолуние, захватывая в плен как путешественников, так и охотников, и их больше никогда не видели. И каждый год требование, которое остановило бы это всё, было одним и тем же. "Принеси мне свою величайшую красоту.. и я больше не приду". И поэтому каждый год деревня выбирала среди них самую красивую, оставляя её у подножья горы с розой в руке. И каждый год к восходу солнца она возвращается – сбитая с толку, но невредимая. В прошлом году это была старшая сестра Чуи, Одзаки Коё, и он не может точно описать облегчение, которое он испытал, когда она, спотыкаясь, вышла с поляны в его объятия. На вопрос о её опыте, о том, что она видела, у неё был лишь один ответ. – Это было так странно... – пробормотала она; её взгляд немного расфокусировался когда Чуя нёс её обратно в деревню. "Он был.." Он никогда не забывал слово, которое она использовала, чтобы описать его, необычно неуверенно, когда она цеплялась за руки Чуи. "Добрый". Чуя переводит взгляд с Мори на Хоторна и обратно, его руки скрещенны на груди. "И ты думаешь, что существо хочет мужчину?" Чуя поднимает бровь, его желудок сжимается от беспокойства, когда он видит, что ни один из мужчин не настроен решительно. "Тебе не кажется, что это ещё больше его обидит?" –..Он сказал, что наша величайшая красавица, – бормочет Мори наклоняясь вперёд в своём кресле, его глаза почти извиняющиеся, когда он наблюдает за ужасом на лице Чуи, – не наша самая красивая женщина. Чуя поднимает руку, застенчиво касаясь своих волос. В этом рейтинге победитель неоспорим. "В этом есть смысл", – тяжело вздыхает Хоторн, прижимая Библию к животу, как будто она может защитить его от нежелательных призраков зла. "Что такое существо будет иметь неприличные наклонности". Чуя смотрит на золотые буквы на обложке книги, на выцветшую краску и потертую кожу. И чувствует обиду. Но, в конце концов, выбора не было. ЧЕРЕЗ ТРИ ДНЯ – Пожалуйста, – шепчет Мизуки, прижимая ладони к щекам Чуи, слёзы катятся по её подбородку. Чуя едва может заставить себя посмотреть на неё, но пытается, нежно прижимаясь своим лбом к её. Он хочет обнять её, но не может – не со связанными руками за спиной. "Выбирай кого угодно". – Прости, моя дорогая, – в голосе Мори совсем нет извиняющегося тона, когда он возлагает на голову Чуи корону из роз, мягкие красные лепестки которых смешиваются с закатными оттенками его волос. "Так должно было быть". Губы Чуи плотно сжаты, но он выдавливает улыбку. "Не бойся" – бормочет он, успокаивая жену, как может, проводя носом по её щеке, чувствуя там влагу. "Я вернусь к утру, любимая". Он успокаивает её, звуча более увереннее, чем он себя чувствует. Но он должен быть, потому что Чудовище до сих пор вернуло каждую девушку. Почему он должен быть другим? Губы Мизуки слегка потрескались, когда они прижимаются к его губам. Чуя заставляет себя наклониться к ней, его глаза закрываются. Он любит свою жену с такой же глубокой, но отстранённой нежностью, какую можно испытать к другу, которого не видели много лет. Она была не его собственным выбором, а выбором его отца. Чуя был красивым, крепким молодым человеком, которому исполнился двадцать один год, и его отсутсвие интереса к поиску партнера начинало заставлять людей говорить. За прошедшие с тех пор четыре года он ни разу не пожалел о своём решении жениться, хотя сейчас он обнаруживает, что сожалеет об этом. Это уберегло бы Мизуки от этой потери. Она отступает, дрожащие пальцы в последний раз скользят по его щекам, её глаза напряжены. Чуя заставляет себя выглядеть обнадеживающе, слегка криво ухмыляясь, и сообщение остаётся в его глазах, пока Мори берёт Мизуки за руку, уводя её прочь. Увидимся на рассвете. Никогда ещё ночь не была такой глубокой. Словно открытая пасть волка, зияющая перед ним, когда пространство между деревьями начинает чернеть как смоль, а над головой поднимается луна. Он светится неземным жёлтым оттенком, обрушивая на него проклятый талисман. Чуя довольно твёрдо говорит себе, что Чудовище не придёт. Шипы вонзаются в кончики его пальцев, роза свободно зажата между кончиками пальцев, слабые красные капли скользят по их стеблям, когда он садится на колени. Поза особенно утомительная: сгорбленная, с низко опущенной головой, лопатки неловко сведены вместе, болят от многочасового стресса. Он знает этот лес с детства, отец гулял с ним под золотыми луками листьев, сжимая в кулаках арбалет. Это не особенно мирная жизнь, быть сыном охотника, – кровавое учиничество, которое кончается смертью того или другого: охотника или добычи. Чуя никогда не рассматривал возможность того, что он окажется на другом конце этого перетягивания каната, прикованный жертвенный ягненок, дрожащий от холода. Теперь это кажется жестокой иронией, местью, организованной поколениями павших лосей, кроликов и лис. Его глаза блуждают по земле, губы неохотно дёргаются. Природа всегда найдёт свою месть, не так ли? Ибо если Зверь действительно придёт, он почти уверен, что его собственная кровь окрасит эту землю, присоединившись к давно засохшим остаткам его убийств. Но это, конечно, неважно... Потому что Зверь не придёт. Веточка, сухая и полая, трещит на заднем плане – и охотник цепляется за свою приостановку недоверия. Он не придёт. Низкий рокот, за которым следует рычание, горячее дыхание, от которого по затылку Чуи бегут мурашки. Он не придёт. Голова Чуи опускается ниже, непреднамеренный акт подчинения, когда существо выходит на поляну, его тело безмолвно кричит от протеста, когда он напрягается еще больше, зажмурив глаза. Он не придёт. Земля под ним дрожит, листья, тяжёлые и мокрые, сбиваются с места, и насекомые разбегаются из своих укрытий внизу. Чуя слышит слабый шорох жуков и пауков, которые разбегаются, чтобы укрыться под ближайшими бревнами и подлеском. На этот раз он ловит себя на мысли, что хочет быть достаточно маленьким, чтобы присоединится к ним. Одна тяжёлая, невероятно тяжёлая рука ложится ему на плечо. Он здесь. Смертные глаза распахиваются, разшираются и дрожат в темноте. Только чтобы обнаружить, что ноги перед ним очень человеческие, обутые в хорошо отесанные сапоги, тёмную кожу и хорошо просмаленные. Чуя тяжело сглатывает, молча стыдясь дрожи, сотрясающей его тело, и говоря себе, что не должен показывать этому существу никакого страха. "Не кори себя за то, что испугался, мальчик", – сказал ему однажды отец, когда его глаза уже не могли достать так высоко, — "кролик не трус, если убегает от пасти волка" – он заставляет свой взгляд подняться, губы сжимаются, пока из них не вытекает кровь, плечи дрожат. Фигура, таящаяся перед ним, наполовину скрыта ночью, а другая – толстыми слоями бинтов, обвивающих его руки, горло, половину лица. Та его часть, которая видна, – красива, даже если от этой мысли у Чуи сжимается желудок от стыда, образ Библии отца Хоторна снова мелькает перед его глазами, тяжёлый и гнетущий. Квадратная челюсть, светлая кожа и дикая улыбка. Смертный мог бы убедить себя, что видит человека, если бы не клыки, скрывающиеся за его губами, горячий рубиновый оттенок его глаз и закрученные ребристые рога, пронзающие гриву тёмных волос. – Что ж, – этот голос, низкий, разрывающий, греховный, эхом разносится по каждой клеточке сердца Чуи, – похоже они наконец-то прислали мне настоящую красавицу. – огрубевшие пальцы сжимают подбородок Чуи, запрокидывая его лицо назад. Когти вонзаются в его плоть, не пронзая её, и Чуя впервые молится о быстрой смерти. "...кролик выжил" Дыхание человека прерывистое и неуверенное, глаза бегают по сторонам, всматриваясь в каждый аспект существа перед ним, отчаянно пытаясь сказать себе, что это всё сон, кошмар из его детства – который шептал за закрытыми дверями, что приближается, но тот никогда не верил – вернулся, чтобы преследовать его. – О, любовь моя, – бормочет существо, скользя руками от челюсти человека к вискам, – они были неосторожны с тобой, не так ли? – он бормочет. нежно проводя кончиками пальцев там, где шипы розы впиваются в виски Чуи, маленькие ручейки крови стекают по бледной коже без следов. Незнакомые губы скользят по щеке человека, и разум Чуи умоляет его сжаться, скрежетать зубами, кричать и драться, но.. Когда этот рот касается его, клыков нет – только мягкие губы, нежная ласка, от которой Чуя вздрагивает, прямо до костей, и он почти наклоняется к ней. – Со мной они тоже были жестоки, – шепот пронзает мысли Чуи, его глаза широко распахиваются, когда он чувствует , как длинные пальцы обхватывают его руки, поднимая его, чтобы он встал, когда его запястья протестуют, напрягая жёсткую текстуру верёвок. Его ноги шатаются, когда они касаются земли, босые ступни погружаются в землю. Неудивительно, что он кажется карликом по сравнению с таким существом, запрокинув голову и глядя Чудовищу в лицо, красные лепестки и рубиновые капли падают с его волос. В глазах, смотрящих на него, есть дьявольский блеск, его улыбка медленная и непринуждённая, как масло, плывущее по поверхности воды. И, к его большому удивлению, Чуя не боится. В глазах перед собой он не видит ни стыда, ни страха. Существо, которое не испытывает угрызений совести за то, что оно есть. Это просто так. Чуя не съеживается, когда руки обвивают его, когти Зверя рвут верёвки на его запястьях, пока они не падают на землю, сломанные; забытые. Смертный не бежит, а падает вперёд с болью в плечах. Его ловят руки – сильные, почти железные в хватке, извиняющимся тоном перевязывающие ожоги вокруг запястий рыжеволосого. Чуя думает, что сможет простить его. "..." – он не сопротивляется, когда эти когтистые руки снова находят его подбородок, запрокидывая голову – он просто смотрит в глаза Чудовища, пойманный в ловушку, но также не желающий убегать. – Они и тебя приковали, маленькая розочка? – губы, которые шепчут ему, теперь принадлежат детской сказке – одной из тёмных теней, которая заставит мужчин и женщин продать свои души, написав свои имена кровью в тёмных фолиантах. "Они заставили вас встать на колени? Они назвали тебя грешником?" Единственное, что заставляет Чую хотеть вернутся на колени, это слабость в них на данный момент, его желудок в жестоком споре между похотью и отрицанием. Наконец, сухими, дрожащими губами он говорит – признание, разбитое, освобождённое, на фоне звуков ночи. "Да". Под кожей Чуи так много боли, тоскующие вопросы остались без ответа.. Эти глаза, устремлённые на него, как мрачное откровение, приглашение ко греху, содержат истину. – Ты убежишь? Его руки тянутся, неустойчивые, но желающие, дрожащие пальцы обхватывают рога, торчащие из волос Чудовища. Под его пальцами они обманчиво гладкие, как полированная кость. Чуя тянет, и их лбы встречаются – взгляды всё ещё направленны друг на друга. И снова шепчет. – Нет. Улыбка Дазая Осаму – это улыбка зла в глазах других мужчин, любовь, слишком нечестивая, чтобы быть принятой в чертогах их Бога. Любовь, которая оставила его связанным и проклятым, мстительным и одиноким. Глаза Накахары Чуи принимают его – и они зовут его домой. Ни того, ни другого в последующие годы больше не видели.