Белые стены забирают мою свободу

Белоснежный костюм тройка, титановый значок седьмого отдела у нагрудного кармана, безупречная укладка и удобные туфли на небольшом каблуке из переработанного пластика. На лице обольстительная улыбка, в глазах и на запястье вставленные импланты, на правом плече вживленный датчик, оповещающий о состоянии здоровья, а в руках планшет последней модели. Раскладной девайс, превращающийся из тонкой полоски, что так удобно помещалась в карман пиджака, в тридцатисантиметровый экран. Полезно, особенно когда сил сидеть за рабочим столом уже нет, а закончить с бюрократией необходимо. В таких случаях Чимин разыгрывает целую комедию. Незаинтересованно обводит пространство взглядом, проверяя как работают сотрудники за прозрачным стеклом, и нажатием одной кнопки тонирует его. Лицо тут же расслабляется, отвратительно фальшивая улыбка исчезает, оставляя после себя ноющее ощущение, и Чимин валится на не менее удобный и мягкий диван, продолжая отсев ненужных и непригодных для системы людей. Анкеты, составленный с особой тщательностью, рассказывают всю подноготную человека. Проценты полезной работы, возможные варианты дальнейшего успеха, состояние здоровья. Упоминаются все случаи девиантного поведения и соответствующие штрафы. Иногда распределение идет легко, без лишних эмоций и с выверенным хладнокровием. Порой приходится все же задержаться, если индивид представляет собой спорной момент. Болен, склонен к диссидентству. Принимал участие в разработке лекарства для лечения Альцгеймера. Состоял в платонических отношениях, но более никаких деструктивных порывов не проявлял. На данный момент работает в лаборатории и, возможно, есть шанс на исправление. По итогу, дело отправляется на перерассмотрение, что дает человеку отсрочку. Своего рода второй шанс, о котором тот даже не догадывается. Чимин листает десятки, сотни анкет, практически не смотрит на фотографии и имена, механически делая свою работу. На бессчетном деле его рука в самый последний момент замирает. У человек шестнадцатый ранг, — самый низкий, — нулевая польза перед обществом и никакого вклада в науку или государство. Отклонений в поведении замечено не было, правонарушений тоже, но и прогресс нулевой. Человек представлял собой серую массу, которую смело можно назвать вторым сортом, и его бы, не задумываясь, в папку на отсев. Чимин, отвернувшись, отправляет анкету на перерассмотрение. Как бы он не жаждал избавиться от биомусора системы, Мин Юнги ему ещё был нужен. Пока что. Датчик предупреждающе пиликает, замечая резко изменившейся пульс хозяина, и замолкает. Чимин отстраненно проводит вспотевшей ладонью по штанине и продолжает работу.

***

Юнги живет в районе для малоимущих и имеет свою маленькую квартиру-студию с безупречно белыми стенами. Помещение практически не обставлено, только на кухонном острове стоит сиротливый горшок с литопсом похожий на две половинки мозга. Широкий матрас лежит прямо на полу, стену подпирает синтезатор, подаренный когда-то Чимином. У Юнги жизнь обыкновенная. Он крутится как белка в колесе: две работы, съедающие все его время, и бессчетные попытки написать программу, которая поможет подняться ему хоть на пару уровней выше. Только вот один кадр не вписывается в серый и безликий быт. — С возвращением, — говорит система. У Юнги, на самом деле, последняя стадия безумия и отсутствие как такового страха перед будущим. Однажды он втихую записал голос Чимина и установил его как стандартный для умного дома. А вся его мотивация не быть выгнанным из города и впахивать как не в себя держится на хлипком желании побыть подольше с одним человеком высшего ранга, что иногда имел честь к нему заглядывать. Было ли это дело привычки, старой привязанностью или чем-то ещё. Юнги также не мог назвать это попыткой получить острые ощущения: Чимин всегда был предельно скуп и даже во время секса абстрагировался. Будто у них все происходило не по обоюдному согласию, а Юнги под дулом пистолета приказывал достать член из штанов и засунуть тот ему в задницу. Они познакомились пару лет назад, когда система все ещё претерпевала модификации, людей только-только начали делить на сорты и ставить им рейтинги. Чимин, ужасный трудоголик до мозга костей, обратился к нему с просьбой написать колыбельную. Он не мог справиться с бессонницей: медикаменты помогали плохо, проявлялись побочки, а увиденная в метро реклама, по-вандальски приклеенная на постер с мюзиклом, пришлась как нельзя кстати. Тогда у Юнги с Намджуном зарождалась своя компания, в которой они пытались записать единую программу для людей, страдающих различными расстройства. Они старались как могли продвигать свое детяще — ещё не доработанное, но не менее эффективное, испытанное на десятке знакомых. Намджун твердил про волны, резонирование и нейроны. Юнги ничего не понимал, но писал музыку под его указку. Чимин был для него первым персональным клиентом. Их встречи: обсуждение триггеров и медицинских анализов, - проходили сухо. Тон всегда носил официальный характер. Никаких лишних слов или обсуждений, ситуаций из жизни. Юнги спрашивал не любопытное «как дела?», а расчетливое «есть успехи?». И однажды Чимин действительно уснул. Уснул, когда Юнги рассказывал про недавно придуманную концепцию и способ ее работы. Он так был увлечен ею, одурманен, что ту, в теории, можно применить на других, что не заметил как парень свернулся на маленьком, неудобном диванчике. Это повторилось и в следующий раз. И в последующий. И ещё, и ещё, и ещё. Чимина убаюкивал хрипловатый низкий голос Юнги. Его шепелявость, короткие вздохи или обычно режущее слух задумчивое «ааааа» успокаивало. Юнги записал колыбельную, неумело и стеснительно напевая глупые строчки, взятые из личного дневника. Он проигнорировал указания Намджуна, теорию о колебаниях, и взамен получил наказание. Правда, о том, что это именно оно, он понял позже. А пока Чимин регулярно возвращался за новой версией, почему-то не прося прислать ее на электронную почту. На Землю не упал метеорит, до глобального потепления было ещё далеко, но из ряда вон выходящее случилось: они заговорили. Тогда Юнги искренне поинтересовался про сон, про состояние и отдых. Поступил по-человечески, проявил заботу, которую строго просило задушить государство. Он приоткрыл завесу, которую не надо было трогать. И Чимин ответил. Поначалу нехотя, не понимая зачем, а после сам развивал и переспрашивал тоже самое у Юнги. Хотя и корчил серьезное лицо. Когда у них с Намджуном все прогорело, когда самого Намджуна отправили за стены по какой-то нелепой причине, потому что кто-то сверху посчитал, что так будет правильно, у Юнги все отобрали. Понизили в ранге за дружбу или, как выразился суд, «неприемлемые взаимоотношения» с преступником. Остался только Чимин. Тот как-то нашел, постучался в дверь и потребовал очередную запись. Из-за душащего напряжения, скопища мыслей и боли, Юнги потянулся к тусклому, неприветливому, но уже знакомому огню в душе другого. Они переспали. Это даже нельзя было назвать сексом. Юнги рыдал из-за ярости к миру, из-за ненависти к системе, а Чимин, как часть этой системы, молча принимал, иногда неприязненно хмурясь. Он был совершенен. Чимин за короткий срок перенял от высшего общества все: ненависть к чужим прикосновениям, чрезмерную аккуратность и презренность к чувствам. Юнги не понимает почему тот пошел на поводу сошедшего с ума от горя человека. Было ли это пресловутая психология благодарности спасителю или темная часть самого Чимина, что требовала выбраться на волю и устроить бунт. Может так он пытался почувствовать хоть немного свободы и отсутствия контроля. Что так или иначе являлось мнимым. Чимин никогда не раздевался, касался Юнги только в перчатках, не позволял целовать и пользовался презервативами. Самому Юнги было от этого смешно. Мир изменился в одночасье. Раньше люди боролись с классами, неравенствами и дискриминацией, а потом в какой-то момент решили, что разделение, повышенная конкурентоспособность и отсев поспособствует прогрессу. Все приняли эту игру. Стали бежать, биться, преодолевать границы и погрязли в этом настолько, что пришли к очередному неимоверно глупому выводу: чувства мешают и портят. Началась пропаганда против эмоций. Они порождают подавленность, неуверенность. Они мешают, отвлекают и требуют все внимание со временем, когда столь ценные ресурсы можно потратить на работу. Они приносят боль, вносят сумятицу и разбирают разум на составные части, лишь бы проникнуть глубже и глубже. И, несмотря на то, что в любой момент людей с низшим рангом могут выпнуть из города, некоторые плюсы в проживании на отшибе все же имелись. Юнги не представляет как бы он крутился в мире, где все поголовно страдали мизофобией, мизантропией, избегали любого контакта или разговора с человеком, боясь испытать «эмоции». Зачем, если есть ИИ, виртуальная реальность или же роботы? Правда, последним он был все же благодарен. Высший класс стеснялся заниматься с ними даже столь низменным сексом, из-за чего до сих пор производили презервативы. ЗППП не заразишься, но вдруг сама мысль о содомии через непосредственный контакт начнет восприниматься как норма? Гандоны на страже порядка. Меньше контакта — меньше регресса. Идея развращает. Индивидуальность вносит сумятицу. Ещё одним преимуществом находиться в конце пищевой цепочки города являлась возможность найти такого же инакомыслящего. Попытка ли это пойти против системы, ненависть или откровенная зависть, но люди с хожими размышлениями были под боком, и Юнги не чувствовал себя таким одиноким. Оставался только один единственный вопрос. Почему же по итогу он влюбился в Пак Чимина?

***

Чимин, как правило, всегда приносил еду с собой. Ни о какой готовке и речи не могло идти: бесценное время утекает сквозь пальцы, хотя каждую секунду можно было потратить на что-то действительно важное. Почему же столь ценный ресурс последний расходует на низшего, неизвестно. Но и глупых иллюзий Юнги не питал и значимым себя для другого человека не считал. Чимин просто… Развлекался. Приборы он тоже всегда брал свои: палочки, ложки, тарелки. Перед тем как сесть, разбрызгивал антибактериальным спреем с отвратительно вонючей отдушкой. Цитрусами там даже не пахло, чтобы не твердила лаконичная упаковка, только чистый спирт. Протирал поверхность стола и несколько раз обрабатывал собственные перчатки. Юнги только и оставалось, что закатывать глаза. — Тебе хватило еды? — Да, даже что-то осталось, — Чимин на ответ Юнги удовлетворенно кивает. Может, Юнги обманывается? Каждую секунду лжет самому себе. Он знает, что высшему все равно, не важно. Чимин преследует свои цели, но, возможно, это все же забота? Чимин всегда приносил много фруктов, овощей и самое лучшее мясо, которое Юнги когда-либо ел. Еды было настолько много, что ему не приходилось тратить деньги на покупки, а иногда и на готовку: он редко вообще заботился о цельном обеде. Наверное, только из-за него Чимин посещал блок питания. Сам он, Юнги уверен, ел только готовые блюда. — Как твои показатели? — Средне, — Чимин хмурится. Юнги с удовольствием забрасывает себе в рот кусок варенной курицы и старается всеми силами подавить улыбку. Он дурак, раз так легко начинает мечтать. — Все в порядке. — Тебе стоит пройти обследование. — Я же сказал, все в норме, — Чимин задумчиво закусывает губу. Он собирается возразить, как всегда попрекнуть, будто Юнги в одночасье может избавиться от всех проблем, а только ленится, но его отвлекает оповещение. — О нет, только не это, Чимин… Чимин не слушает. Недовольно бросает взгляд на сгорбившегося Юнги, подавляя в себе желание попросить того выпрямиться, и просит дом о том, чтобы тот включил новости. Это важно — всегда быть в курсе дел. Надо понимать, что происходит в мире, чтобы корректировать свой личностный рост и карьеру, чтобы оставаться полезным обществу. Юнги же просто готовится к полуторачасовой нудятине о том, что они правящая раса и ничего их не может поколебить. Они молодцы, а другие дурачки, не понимающие, что жизнь — это борьба. В утилизаторе Юнги эту борьбу видел. Но он сидит. За островком, через один стул, совсем близко к Чимину. Ест пищу высшего качества, проверенную тысячами экспертиз, и смотрит на его профиль. Чимину вроде как под тридцать и он перевыполнил план по прогрессорству. У него идеальные показатели, рейтинг, вес и беспрекословное служение на благо общества. Он избавился от всех родинок, лишь бы избежать меланомы, а Юнги в тайне лелеет одну, что находится на локте. Та появилась совсем недавно и при следующем обследовании ее удалят. Возможно, он отдал бы все, лишь бы коснуться ее и поцеловать. Он бы рискнул всем и даже не побоялся пройти отсев, если ценой был обыкновенный тактильный контакт. Теплые объятья, по которым он скучал, или же взгляд. Чуть теплее, чем полное безразличие или отвращение после оргазма. Или же улыбка, которую он видел всего один раз, что даже не помнит при каких обстоятельствах, потому что она затмила все. Чимин был идеальным со стороны системы. Он был полным провалом для Юнги. Но то ли Юнги фантазер, то ли правда в том, что в Чимине жило ребячество. Как бы тот не скрывал эмоции, Юнги видел, - а может опять фантазировал, - его истинную натуру в прерывистой речи, запинаниях и нежных поглаживаний, хоть руки так и оставались в перчатках. Не важно, что после следует противное осознание и разочарование в чужих глазах. Чимин следовал всем правилом, за исключением, пожалуй, этого. Он трахал не робота, чтобы удовлетворить свои низменные желания, а Юнги. Он слушал его голос, чтобы заснуть. Он кормил свой персональный ночник, проявлял заботу, — пожалуйста, пусть это все же будет она, — и регулярно приходил через три дня. Иногда поболтать, чаще поспорить, ещё реже — переспать. Может власти и правы. Любовь штука странная и непредсказуемая. В последнюю очередь Юнги бы хотел оказаться охмуренным таким человеком, как Чимин. Но вот он здесь и знает, надеется, что за внешней холодностью, прячется нечто большее. То, что всегда выглядывает в момент их полного ментального соития, когда они сходятся во взглядах или же отпускают ситуацию, чтобы принять истину. —… есть отличные результаты о приеме и усвоении образца два точка тридцать пять точка один. Многие из третьего и четвертого ранга опробывали его на себе и их общее состояние соответствует всем требуемым нормам. Мы надеемся, что вскоре ученым удастаться добиться действенного результата и все получат свою необходимую дозу, — девушка на дисплее иногда идет рябью, а речь из динамиков исходит с шипением. Да, у Юнги не самый лучший умный дом. Просто сбор мусора, как иногда называет Чимин. А после ещё так смешно настаивает на том, чтобы купить ему что-то получше. Будто это не вызовет вопросов. — Ты бы принял его? — Что? — Чимин отвлекается от экрана и переводит взгляд на Юнги. — Лекарство от всех болезней, — Юнги подбородком указывает на экран. — Никаких привязанностей и прочее дерьмо. Чимин задумывается. Насаживает на вилку помидорки черри, а у Юнги в голове возникает ассоциации с собственным сердцем. Иллюстрация столь правдоподобная, что и не отличить от реальности. Чимин постоянно ему делает больно. — Да. — Почему? У Чимина волосы темные, ни разу не крашенные, мягкой волной спадают на лоб. Руки Юнги чешутся так сильно, что он еле сдерживается, чтобы не убрать пряди и заправить их за ухо. А после провести по хрящику, ласково задержаться на мочке, перебраться на острые скулы, схватить теплую и гладкую кожу и… Юнги бы продал собственную жизнь, чтобы поцеловать Чимина. — Я думаю, что тогда моя продуктивность только возрастет. — Ради чего? — Юнги печально улыбается. В глазах напротив он видит толстую, непробиваемую стену. Железобетонные убеждения целые сутки держат гарнизон, работают посменно и только в момент дурости своего хозяина пристыженно отворачиваются. Но пост не покидают. — Что именно? — Вводить лекарства, лишь бы не испытывать эмоций. Разве не в них весь смысл? Хотя бы то же желание жить. — Комфортные условия для работы являются первостепенной целью. — Разве тебя заботит комфорт, когда ты вкалываешь как не в себя? Разве тебе не все равно, когда ты только и делаешь, что думаешь, что должен стать лучше? Никаких желаний, мечт или обычного… Не знаю, хобби? — Это все отвлекает. — От работы? У Чимина случаются сбои. Очень редко, Юнги готов их пересчитать по пальцам, а особый и трепетный случай вспоминает дерьмовыми вечерами. Однажды Чимин коснулся его руки без перчатки. Его лицо тогда выглядело столь трогательно и ранимо, будто все баррикады разом пали. Будто душа наконец выбралась из оков и дала волю настоящим эмоциям. А сейчас тот вскипает. Это заметно по поджатым губам, стиснутым ладоням и полному игнорированию новостей. Чимин повернулся к дисплею спиной, сконцентрировавшись на Юнги, и, кажется, подавляет в себе желание воткнуть вилку тому в глаз. Неужели низшему настолько не понятна такая простая мысль, что каждый раз они затевают бесполезную игру в виде перетягивания каната? Всегда одно и то же. Те же аргументы, те же слова и отсутствие какого-либо смысла. Чимину хочется воскликнуть «ты действительно ничего не понимаешь?!». Ему хочется топнуть ногой как ребенку и ударить Юнги посильнее, потому что ничего не происходит просто так, все делается ради благой цели. — Люди бы умирали, не будь общество таким продвинутым, — пытается конструктивно донести Чимин, не идя на поводу темной части себя. Показушно ту ненавидя, в тайне он лелеет ее. Именно она нашептывает причины, миллион и море, почему он должен из раза в раз возвращаться к Юнги. Из-за нее он чувствует порой такую удушающую эйфорию, что легче умереть, захлебнувшись. Но из-за нее сегодня на работе он совершил непоправимое. Если каждый раз он успокаивал себя мыслью «моя продуктивность повышается после сна, поэтому мне необходим Юнги», то сейчас на душе лежит неприподъемная плита ощущения невозвратного. Он не может контролировать ситуацию. И дело даже не в самих их взаимоотношениях, а в том… Что если в следующий раз заявление на отсев придет не к нему? Что он вообще будет делать без Юнги? Он… Он не сможет спать, а без сна исчезнет прогресс, показатели упадут и… — Хочешь сказать, что сейчас умирает меньше? Те, кого отправляют на отсев. Кто знает что с ними. Может их там едят или- — А что ты предлагаешь делать с людьми, что бесполезны? — перебивает он Юнги. Импульсивно, старается подавить все доводы того речью, перекричать собственное я, которое нашептывает грязные и иные способы. — Я, по-твоему, тоже бесполезный? — Да! — вспыхивает Чимин. Вскакивает с места, роняя белоснежный стул на высоких ножках на пол и нависает над ощетинившимся Юнги. Почему он не понимает? — Если бы ты хоть сделал что-то, то не находился в дерьмовой яме, и не нес бессмысленные речи о том, что система несправедлива! Хватит жить прошлым, соответствуй настоящему, Юнги. Чимин сглатывает. Он сказал все правильно. Если Юнги не озаботиться о том, чтобы поднять свой ранг, то его выгонят за стены. Отсеют. И Чимин больше никогда его не увидит. Никогда не заснет и провалится. Как бы он хотел это отрицать, но Юнги был ему нужен. Чимин ставит стул на место, садится и поворачивает к Юнги лицом, надеясь увидеть там осознанность. Его датчик пищит о резко выброшенных гормонах. Показатели сбились, пульс до сих пор волнами бьет в голове, а у Чимина внутри что-то сломалось. Как деревья гнутся под властью урагана и вырываются с корнями, так и у него все перевернулось. На Юнги нет лица. Он смотрит куда-то в пустоту остекленевшим взглядом. Губы поджаты, челюсть напряжена, а тонкая фигура кажется ещё более щуплой, чем обычно. — Для тебя жизнь человека определяется успехом, не так ли? — невесело улыбается Юнги. — Тогда получается, допустим, если бы ты работал в отделе по отсевке, и перед тобой стоял выбор между мной или, ну, главой капитолия, то, естественно, ты бы убил меня. — Это не убийство. — Мы не знаем что находится за стенами, поэтому я называю такие вещи как хочу. — Глава капитолия не может фигурировать в списках. — То есть, я прав. — Да, — нет. — Незаменимых людей нет, я бы просто нашел другого человека, который поможет мне со сном. — Я понял тебя, — на лице Юнги застывает безразличная маска. Что-то темное бушует в душе Чимина, прося закричать правду, — а правда ли это? откуда эти мысли? о чем вообще речь? — желая сорвать отвратительно пустую эмоцию. Словами не описать, какой разгром случался в душе Чимина, когда Юнги улыбался до виднеющихся десен. — Только ничья жизнь не стоит дороже или ровно столько же, как другая. Нельзя убить одного и сказать, что это во благо. Это самообман. Юнги всегда напоминал ему воробья. Лохматый, непоседливый, с черными пропастями вместо глаз. Выжженные светлые волосы как противостояние системе, так по-ребячески, что Чимин втайне умиляется, но на деле ругает их отвратительное состояние и структуру. Тело Юнги настолько тонкое, что кажется неимоверно ломким. Особенно ноги, которые тот периодически хотел и пытался закинуть ему на плечи. Только Чимин не давал, не хватало ещё, если бы они коснулись его шеи. — Я отправлю тебе все по почте, Чимин. — О чем ты? — Пока не найдешь мне замену, — от уставшего голоса Юнги его передергивает. Тот не имеет право говорить так, когда он рискует своей работой, чтобы спасти засранцу жизнь, когда Чимин уже сделал настоящий выбор. — Не смотри на меня так. — Зачем все это? — Я просто… — Юнги выдыхает. На грани дрожи. Чимин заражен его эмоциональностью, его стиснутым в тиски свободным духом. Он каждый раз видит насколько Юнги не в порядке, как того бросают из стороны в стороны. То просыпаются и взрываются вулканы, то мягкий штиль захватывает владения. Чимину необходимо бежать от низшего, но он как глупец идет на поводу темной сущности внутри себя, и возвращается. — Мне надо побыть одному. Может неделю или две, я не знаю. Юнги понимает, что порет горячку, что уже через пару дней он будет готов биться головой об стену, потому что Чимина рядом не будет. Но так хочется совершить глупость. Ощутить слабую надежду, что сделал человеку больно в ответ. Желание разорвать высшему душу, станцевать на сердце и выколоть слепые глазницы настолько велико, что Юнги позволяет себе счудить. И он уже об этом жалеет. — Что случилось? — Юнги смеется, как-то нервно, начиная остервенело тереть глаза. — Тебе все же нужно обследование? Я могу попробовать организовать. — Ничего мне не нужно, Чимин, — он отнимает ладони от глаз, красных и воспаленных. Такие Чимин наблюдал у себя только после бессонных ночей, что давно канули в небытие. В противовес рассудку и просьбам, высший продолжает настойчиво сидеть на месте. Пытается прочитать на чужом лице ответ, но ничего не находит, постоянно отвлекаясь на пищание датчика. — Если бы здесь был Намджун, то я работал быстрее и смог написать программу, которая подняла мне ранг, но одному тяжело, — зачем-то начинает оправдываться Юнги. Он всегда ищет в чужом взгляде карих глаз нечто теплое, может быть, одобрение. Не любовь. Юнги в любовь Чимина не верит. Это звучит даже абсурдно. Как и предпоследнее предположение, потому что в мечтах они давно умерли в один день. Обвинять других в самообмане, а после самому тонуть в нем, звучит так по-человечески. — Ты можешь справиться и без него, — нет, думает Юнги. Он почти смиренно ждет, когда его без промедления выкинут за стену. Без Намджуна этот проект не может существовать. — Почему он не перестает пищать? — без зазрения совести переводит тему Юнги. Он валится локтями на стол и смотрит на Чимина уже безразлично, с ужасно раздраженными глазами. Словно в них засыпали песка. Кажется, тот не собирается поднимать свою царскую задницу со стула и уходить. Юнги отпускает. Всего мгновение назад он желал остаться один на всей планете, а особенно в этом забаррикадированном городе. По ощущениям, он только что пережил неудачную попытку суицида. И он счастлив, хоть гадкие, въедливые эмоции остались: противные, ядовитые слова все крутятся и крутят в голове. Он бесполезный. Чимин считает его бесполезным. — Я не знаю, утром схожу на проверку. Сегодня принимал таблетки и все было в норме. — Ты принимаешь лекарства? Чимин удивленно вскидывает брови. — Да, стандартные. Их выдавали ещё перед тем как капитолий сформировался. Да, что-то такое было. Юнги хмурится, старается вспомнить, но в голове и из памяти будто все стерто. Только неясная, размытая картинка. Он никогда не концентрировал на этом свое внимание, но жизнь до отсева Намджуна и после была для него образом. Словно до он не жил, существовал и выполнял свой план, а после… — Может из-за этого твои показатели дают среднее значение? Я бы мог найти и для тебя порцию- — Нет, — Юнги подскакивает, разделяет между ними расстояние и хватает Чимина за плечи, не обращая внимания на сопротивление последнего. Ему наплевать, если тот после сожжет этот костюм к черту, ему плевать, что тот смотрит с таким отвращение на даже не прямое касание кожи к коже. Неожиданная идея озаряет его сознание и он просто обязан высказать ее вслух. — А что, если ты перестанешь их принимать? — Ты сошел с ума? — Чимин, Чимин, Чимин, — умоляет Юнги. — Просто послушай, ты не умрешь через неделю. Просто пару дней не… — Отпусти меня! — Чимин вырывается, толкает Юнги в грудь и отходит на пару шагов, смотря на последнего как на безумца. С такими перепадами настроения, Юнги был готов сам себя записать в психи. — Что за бред? — Я прошу тебя, всего день или хотя бы два. — Юнги! — Чимин! — Я ухожу, — он разворачивается. Юнги смотрит в спину, обтянутую белой тканью пиджака. Такое случалось не единожды. В конечном итоге, даже непробиваемому Чимину надоедает капающие на мозги оппозиционные высказывания. Только в этот раз кажется, что тот не придет через три дня. Пожалуйста, остановись. — Я прошу тебя. Всего два дня. Вдруг правительство уже воздействует на твой организм? Он не будет забирать свои слова обратно. Даже если хочется, чтобы высший вернулся на свое место, сел и продолжил есть под звучание ненавистных вечерних новостей. Даже если потом Юнги потребуется минимум час, чтобы очистить желудок, и заняться дурацким, абсолютно бессмысленным сексом. Юнги порой думает, что у него пограничное расстройство. Или просто мир настолько обезумел, а он все барахтается и пытается выбрать из липких пут. Чимин уходит. Юнги остается совсем один. А не отданная запись так и покоится на полу рядом с синтезатором.

***

У Чимина падает продуктивность. Противный голос внутри твердит, что старые записи не подходят, — он знает каждую строчку, вздох и ноту, — необходима новая доза. Засыпать становится неимоверно тяжело, чем и пользуется склизкая часть его души, подсовывая все новые и новые мысли касательно Юнги и его просьбы. Когда он спустя неделю впервые просыпает работу, тем самым ломая себе идеально составленное расписание, он на секунду задумывается, стоя над таблетками. Всего два дня, да? Он бы мог отдать их Юнги, чтобы тот тоже попробовал и, может быть, если будут заметны улучшения показателей, то Чимин подумает где достать еще. Первый день проходит как обычно, за исключением утреннего инцидента. Вечером он ходит по своей квартире, в несколько раз больше, чем Юнги. Из-за того, что он пропускает встречу с последним, неожиданно оказывается, что после работы возникает свободное время. И Чимин без понятия что с ним делать. Огромное пустое пространство, минималистично обустроенное для достижения максимального комфорта и расслабления. Только коробочка, что стоит у кровати, и бережно хранит в себе микрочипы с записями голоса Юнги, выбивается. Её бы засунуть в какой-нибудь отсек и скрыть, только… Чимин не хочет. Датчик тревожно пищит.

***

Дышать становится тяжело. Воздух, выходящий из рта, сбивается, выходит натужно и обжигает бледную кожу. Юнги под ним раскрыт. Абсолютно без одежды, с виднеющимися мурашками по всему телу и с запрокинутой головой. Невероятная тоска, горечь тают, расплавленные захлестнувшей волной возбуждения и желания. Чимин скучал. Каждый раз, когда он оказывает один на один со своей темной частью, и обнаженным Юнги, у него не хватает сил, чтобы сдержаться. Невозможно находиться так близко и не очертить руками, скованными в перчатки, грудь. Любовно провести по торчащим коричневым соскам, соскользнуть на широкую талию, а после на худые бедра. Играючи пощекотать внутреннюю часть, ближе к паху, огладить колени и икры. Чимину нравится власть над низшим. Нравится осознавать, что он такой единственный и только для него. Сплошное сумасшествие думать о том, что каждую частицу, каждый участок кожи хочется ублажить, одарить вниманием и ласкать. Чимин без перчаток и ему плохо. От теплоты, от взвинченных чувств. До слез невыносимо осознавать, что Юнги желанен весь. Внутри свербит, зудит одна только мысль: забрать его только для себя, укрыть и защитить. Обыкновенная близость дарила разрядку. А первое касание подушечек пальцев прохладной гусиной кожи устроило такой ураган в душе, что, кажется, глубже эмоций больше не испытать. Но они продолжают наваливаться, ещё и ещё. Это и нежность, и желание ублажить, спрятать, приласкать, мять, целовать, касаться, касаться, касаться. И говорить. Крепко обнять, прижать к себе, спрятавшись лицом в чужой шее, и слушать низкий хриплый баритон. Вслушиваться в каждый вздох, рассматривать лицо, руки, шею, бедра и осознавать, что без ума. Тепло льется, тела раскаляются от близости и пот, что проступает, пахнет отвратительно. Вся эта низменность, пошлость, как говорила система, только уничтожает человека. Чимин хочет слизывать соленую жидкость с чужой кожи, целовать мягкие губы, проникая глубже, и коснуться своим языком огненного и влажного чужого, чтобы ощутить вкус. Он думает о том, что больше всего на свете желает, чтобы Юнги сыграл для него вживую, чтобы они снова поругались, лишь бы не останавливаться в соитии душ, и переговаривались. Обменивались пустыми словами, хотя на деле бы получали большее: связь и привязанность. Чимин настолько жаден, что еле сдерживает себя, чтобы не сдавить Юнги в тисках, не сломать ему ребра, не откусить кусок побольше и не поглотить. Чимину сладко, горько, солено и жгуче одновременно. И этого так много, слишком много для первого раза, что кажется, ещё немного и он обезумит. Юнги шепчет: — Ты же знаешь, что я люблю тебя? Чимин не уверен, что понимает. И он просыпается. Состояние настолько отвратительное, что последний раз он испытывал его, может быть, десять лет назад, когда учился в университете. Когда после сна ты выныриваешь на поверхность, а в голове только гул, желание снова закрыть глаза и досмотреть сон. На деле же, зачем-то встаешь, вспоминаешь какой день недели и как ненавидишь эту жизнь. В квартире бедлам. Чимин от шока пристает с кровати и рассматривает как разгромлена кухня. Его собственный датчик пищит о неисправности, вместе с системой дома, которая продолжает говорить механически, что пора на работу. Делая все дела как в тумане: переступив через лужу рвоты в ванне, не позавтракав, без идеальной укладки, он входит в правительственное здание, ловя на себе недоуменные взгляды. К рабочему кабинету Чимин чуть ли не летит и сразу же запирается, чтобы всю смену не потратить на тысячи анкет, а просто смотреть в панорамное окно на огромный мегаполис. И думать.

***

Чимин плохо помнит, что происходит по ночам. Ему продолжает сниться Юнги, а сам он каждый раз просыпается в разгромленной квартире, с головной болью и нулевым контролем над эмоциями. Их будто резко стало слишком много. Грусть, боль, желание, нежность и… Как же он соскучился по Юнги. Так тяжело жить и осознавать, что за пару километров есть человек, которого ты хочешь увидеть, услышать, прикоснуться. Но его продолжает ломать. Состояние, близкое к бэд трипу, когда страшно, невозможно дышать, с вечно пищащим датчиком и осознанием, что вокруг происходит какое-то дерьмо. Люди, словно роботы, ходят друг от друга с определенной дистанцией, всегда вежливы, выглядят как куклы и… Стерильны. Такие чистые, гладкие, пахнущие антисептиком, что натурально тошнит. Только всю кашу, перемешанную с желчным соком, приходится сглатывать обратно. Он боится заново принимать таблетки. Он боится прийти к Юнги и наслать тем самым беду. Но ему так плохо, невыносимо. Хочется вырвать волосы, сердце и раскрошить мозги, чтобы остановить мысли, несущиеся со скоростью звука. Чимина колотит. Слишком долго у него была сенсорная депривация.

***

Больше всего на свете Чимин не понимал Юнги. Даже когда они впервые встретились, последний ощущался будто не от мира сего. Все говорил и говорил о музыке, воздействии ее на человека и даже выдвигал теории о зомбировании. Но слушать его было раем. Это словно попасть в капсулу, где все звуки сходят на нет, абсолютная тишина и собственное дыхание как гром среди ясного неба. Только лучше. Без чувства одиночества. У Чимина был собственный удобный и многофункциональный дом, который мог удовлетворить все его желания, но он продолжал приходить в полуразвалившейся блок низшего и чувствовать себя на своем место. Слушать ворчание Юнги, разводить споры или болтать о жизни, о системе. Чаще всего Юнги любил вспоминать прошлое, хоть и говорил, что те времена прошли для него как в тумане. Он рассказывал о своих родителях, семье, школе, увлечениях, чувстве одиночества, страхах, социофобии и разочаровании в самом себе. Чимин, закаленный жестким отбором системы, заклеймил Юнги слабаком. Но продолжал приходить, чтобы впитать в себя запах простыней, насытиться солоноватым ароматом кожи Юнги, поворчать на поврежденные и торчащие волосы, увидеть маленький нос, чтобы подавить в себе желание сделать «буп», или сказать какую-нибудь глупость, лишь бы Юнги рассмеялся, активно сотрясая плечами и показывая свою отвратительно милую улыбку с виднеющимися деснами. Он не видит Юнги больше двух недель. Он не принимает таблетки уже неделю, и ему хочется скулить, свернувшись в клубок, в надежде, что Юнги придет к нему и успокоит. Поможет справиться с чувствами.

***

В конце концов, он собирается. Сразу после отработанной смены, отправляется на низший уровень в городе, используя привычную причину «благотворительность». Как правило, высшие ранги занимаются этим только для того, чтобы поднять свой рейтинг, но, чтобы не замарать руки, отправляют посредника. Чимин нагло накручивает себе проценты, мотаясь самостоятельно. Поистине добродетель. Когда Юнги не открывает дверь на третье уведомление, Чимин готов разнести все вокруг, лишь бы проникнуть внутрь. Эмоции, бушуют в нем как не в себе, смешиваются, перекрикивают и избивают друг друга, из-за чего через секунду он чуть ли не стоит на коленях, умоляя гребаную панель отъехать и пропустить его. На седьмой раз та, наконец, поддается. Юнги, его растрепанный хранитель снов, стоит в проеме, слеповато щурясь из-за яркого света. — Привет, — нерешительно тянет Чимин. Эпопея чувств пожирает его под собой, забирает и утягивает в пучину, потому что Юнги такой сонный, распухший и с явным следом засохшей слюны в уголке рта. Чимин хочет схватить его за щеки, помять хорошенько и рыдать, уткнувшись в грудь. Но ему страшно. — Чимин? — Юнги наконец промаргивается, быстро осматривает пустующий коридор и отступает, пропуская высшего в свой блок. Они неловко замирают в узком коридоре, сокрытые друг от друга в темноте. Чимина трясет. У него сжимаются руки от злости, подгибаются ноги из-за страха, поджимаются губы из-за невыносимой боли и ужасно раздражены глаза, до размытого темного образа перед собой, потому что он действительно счастлив видеть Юнги. — Я умираю. — Что?! — шокировано восклицает Юнги. Он тут же разделяет между ними столь мизерное пространство, чтобы мягко подхватить под локоть и увести на кровать. — Что случилось, Чимин? Чимин покорно садится, еле сдерживаясь от того, чтобы не подскочить обратно. Постельное белье ещё теплое, впитавшее запах Юнги, но грязное, использованное, из-за чего он ужасно хочет помыться. Во сне все было легче. Низший падает перед ним на колени и тянет руки к лицу, в самый последний момент одергивая себя. Чимин хочет заплакать от обиды и облегчения. Всего слишком много, он не справляется. — Мне кажется, что я умираю, — его голос дрожит и ломается под тяжестью бетонной плиты, что давит на грудную клетку. — Я попробовал их не принимать, а потом… Я не помню, я просыпаюсь и мой дом разгромлен, вроде меня вырвало или я не знаю что это за дерьмо. Я не понимаю, что происходит. Мое настроение меняет каждую секунду и не уверен, что не убью тебя через минуту, потому что ты такой красивый, твою мать, ты такой красивый, что мне физически плохо! С каждым произнесенным словом, у Юнги мир поворачивался на сто восемьдесят, а под конец и вовсе сошел с орбиты, продолжая бешено крутиться, словно волчок. Возможно, он ещё не проснулся? — Я… Честно говоря, я не знаю на что реагировать первым. Так ты не умираешь? — Я не знаю! — Чимин сбрасывает пиджак и закатывает рукава, чтобы показать пищащий датчик, который он тщательно замотал, чтобы приглушить звук. — Он продолжает это делать уже несколько дней и я боюсь идти в медкорпус, потому что а вдруг они поймут в чем дело? — Тшш, успокойся, — шепчет Юнги. В этот раз он более решительно протягивает руки и берет в свои ладони мягкое и ужасно осунувшееся лицо. В голове творится полнейший кавардак, — просто невероятно, Пак Чимин назвал его красивым, — но старается взять себя в руки, потому что очевидно, что Чимин не в порядке. У него лихорадочно блестят глаза, все тело дрожит, и Юнги пытается его успокоить, благоговейно оглаживая большими пальцами щеки. Кажется, только что исполнилась одна заветная мечта. Или две. Он немного не в себе, если честно. Чимин опускает веки, погружаясь во внутреннюю борьбу. Он готов таять под ласковыми прикосновениями Юнги, но вместе с этим он чувствует как противные микробы, про которые вечно твердили по новостям, распространяются по телу и пачкают. Заражают ещё сильнее. Его распирает от противоречий. — Давай ты поспишь, а завтра мы, после твоей смены, поговорим? М? Я буду сторожить твой сон, Чимин. — Я боюсь. Мне кажется, что во сне моим телом начал управлять кто-то другой. Чимин слышит, как Юнги тихо хмыкает, будто в неверии, и он уже готов разрыдаться от обиды и предательства самого близкого человека. — Все в порядке, тогда я разбужу тебя. — Ты споешь мне? — Если ты хочешь. — Поменяешь постельное белье? — Хорошо, Чимин. Чимин выдыхает. Действительно ли это так?

***

Когда вечером они встречаются вновь, Юнги уже больше морально к этому готов. Как и Чимин. Последний, словно как в старые времена, принес с собой еду и продукты. Даже общий внешний вид походил на привычный, из-за чего Юнги в очередной раз усомнился, что то, что сейчас с ним происходит, реально. Когда в напряженной тишине звучит напоминание о новостях, Чимин игнорирует его. Тут то Юнги и понимает, что молчать больше нельзя. — Ты в порядке? — Чимин отрывает взгляд от тарелки, и низшему хватает секунды, чтобы осознать, что нет. Тот ни хрена не в порядке. — Я не могу их контролировать. Эмоции… Они будто разрывают меня на кусочки. — И что ты чувствуешь? — Все! И я не представляю как до сих пор себя контролирую, потому что за пару дней я спланировал уже четыре убийства. Юнги весело улыбается. Чимин изнутри содрогается. Пожалуйста, хватит святить своими милыми маленькими зубами, розовыми деснами, трогательным носом и сощуренными глазами. Хватит. — Надеюсь, я не попадаю в список. — О, ты ошибаешься, — улыбка тут же спадает с лица Юнги. — Зачем ты только подал эту дурацкую идею. — С таблетками? Но разве это не лучше, чем было? — Нет! — чересчур эмоционально восклицает Чимин, заставляя Юнги вздрогнуть от неожиданности. — Нет, не лучше. Каждый день я просыпаюсь и на меня словно тут же падает высотка. Все вокруг до безумия неправильное, а сам я, словно был роботом, и меня затапливает такое отвращение ко всему, что я делаю, что… Это невыносимо. — Чимин, — тихо тянет Юнги. Чимин чувствует, как тот аккуратно кладет ладонь ему на плечо и притягивает к себе. Чем он и пользуется, сразу же утыкаясь носом низшему в шею, вдыхая еле ощутимый запах пота. Его тошнит от того, что он этим наслаждается. — Прости. Юнги принимается мягко водить ладонью по спине, и места, которые он трогал, согревают столь сильно, что что-то тает внутри Чимина и он не может сдержать предательский всхлип. Он устал от этих эмоциональных качелей, страха быть пойманным и опущенным вниз. — Я не справлюсь с этим. — Я буду рядом. Послушай, ради тебя я готов устроить революцию, — от высокопарных слов Чимина пробирает и он смеется. Пока не понимает, что Юнги сказал это вполне серьезно. — Ты не шутишь? — Ну, — тянет тот. — Может это и перебор, но я до сих пор думаю о том, что готов умереть за твои губы. Чимин от удивления отстраняется и впивается острым взглядом в бледное лицо напротив. — Ты хочешь меня поцеловать? — Юнги мягко улыбается, принимаясь пальцами вытирать его слезы. — Я хочу больше, чем ты думаешь. Я мечтал об этом годами и за пару дней уже получил многое, — у Чимина сердце пропускает удар. И начинает бешено долбить грудную клетку, увеличившись в размерах как планета, после: — Я люблю тебя. И, честно говоря, я думал, что это взаимно… Ну, после вчерашнего. — Ты серьезно? — Я буквально говорю слова, из-за которых меня могут отправить за стену, Чимин. Как ты думаешь, я серьезно? — Просто… Никогда не говори это. — Я хочу, чтобы ты знал. — Я знаю. — Так я ошибся? Юнги так близко. В то время, как у Чимина продолжают буйствовать выпущенные на свободу эмоции, под спокойным и ласковым, — словно Юнги смотрит на так любимые закаты или когда он рассказывает о музыке, — взглядом, у него наступает штиль. Он так близко, что Чимин чувствует его дыхание и тепло кожи, которую невыносимо хочется коснуться. — Нет. Счастливая, безумная улыбка озаряет лицо Юнги, и он тянется вперед, захватывает Чимина в объятья и притягивает чужой лоб, чтобы оставить поцелуй и задержаться. Чимина выворачивает от счастья, нежности и отвращения. Прошлые привычки не отпускают, корнями разрывая нутро и портя такой трогательный момент, разрушая приятные ощущения от близости. Когда же все утихнет? — Тогда мы что-нибудь придумаем. — А если тебя отсеют? Ты уже попадался в списках. Хватка Юнги усиливается. — О чем ты? — Я работаю в седьмом отделе, Юнги, — признается он. — И я отправил анкету на перерассмотрение. Не знаю, когда они отошлют ее обратно. — Честно говоря, когда ты ушел, то я думал, что ты не вернешься, поэтому планировал отправиться за стену, — Юнги невесело фыркает ему в волосы. — Собирался. — И ты говоришь о ценности жизни? — Без тебя не хотелось. — Юнги… — Мы что-нибудь придумаем, хорошо? — низший носом зарывает ему в волосы, вдыхая стерильный аромат и еле проступающий запах кожи, и ему кажется, что все в порядке. Что все встало наконец на свои места и большего ему не надо. У Юнги последняя стадия безумия, ненормальная влюбленность и огромные проблемы. Но первое помогает ему принять ситуацию, второе оказывается взаимным, из-за чего третье не видится таким уж опасным и злым. Юнги все ещё готов отдать жизнь за поцелуй Чимина, и есть ли смысл говорить об остальном? — Мы справимся, — повторяет Юнги. Чимин всей душой старается ему поверить.