Я тоже ненавижу тебя

Лилит была поймана в ловушку. Ее руки сами собой сжимались в кулаки, сердце ныло от беспомощности, собственной неосмотрительности и наивности. В тишине пустого зала раздался громогласный стук. Бывшая королева испуганно подняла глаза, но не показывая своего страха. Перед ней на троне восседал он — бывший помощник и советник, некогда невинный художник, которому она могла и так хотела доверять. Он выглядел спокойным, но Селена знала, что его спокойствия ей стоит бояться. — Прикажешь казнить меня? Брат нашедшей покой королевы продолжал смотреть на нее немигающим взглядом, словно каждую секунду, что смотрит, убеждаясь в своей правоте. Он усмехнулся, но в его усмешке не было того, что виделось Лилит: не было упоения властью, насмешки над ее глупостью и необразованностью в таких элементарных вопросах, не было даже гордости за то, что так просто обвел ее вокруг пальца. Ему было больно, и Лилит, стоящая перед ним на коленях, выглядела так жалко, что желание справедливой мести, крепко засевшее в душе с того самого момента, внезапно стало утихать. — Ты ненавидишь меня, это справедливо. Так знай: я тоже ненавижу тебя. — Берт проговорил ей это прямо в лицо, наблюдая, как маска уверенности Лилит трещит по швам, но девушка не опустила взгляда. Покачав головой, он снова рассмеялся. — Ты боишься смерти, Лилит? — спросил безэмоционально, спустившись с трона и подойдя почти вплотную. Она упрямо смотрела ему в глаза, но он, конечно, видел мурашки, поступившие на коже связанных за спиной рук, заметил хорошо замаскированный в глазах страх. — Не думала, что услышу это от тебя, — с дерзостью ответила она и все же отвела взгляд, видимо, поняв, что выбрала не те слова. Что ж, думает Берт, она никогда не умела разговаривать. — Как же ты глупа, Лилит, — медленно проговорил он, убрав прядь волос ей за ухо. — Даже жаль: твоя влюбленность, в отличие от тебя самой, была несколько милой. Девушка оскалилась и выплюнула, словно змея: — Не волнуйся, я научена переживать предательства от подонков вроде тебя. — Предательства? — Берт покачал головой. — Знаешь ли ты историю своего государства? Конечно, откуда же тебе знать. Заявилась неизвестно откуда и решила, что все дозволено. — Голос перешел на шепот. — Только это не работает так. — Поэтому ты лгал мне с самого появления. А я верила, думала, ты тот Берт, которого я помню… — ему вдруг показалось, что в глазах Лилит промелькнуло сожаление, какая-то горечь, так ему знакомая. Но девушка сжала зубы и продолжила прежним ядовитым тоном: — Но я ошиблась. — О да, ты ошиблась, — сказал он, идя вглубь залы. И лишь дойдя до середины, развернулся, чтобы видеть ее лицо. — Когда отдавала смертный приговор. Лицо Лилит оставалось бесстрастным, однако мгновенно покраснело, выдавая ту часть, что она старательно прятала от себя и от других, которую старалась вычеркнуть из своей жизни. Она смотрела на Берта, и ее лицо ничего не выражало — прямо как тогда, когда эти три слова разбили Берту сердце: «Казнить через повешение». В бессилии он был вынужден наблюдать смерть человека, который вернул ему веру в собственные силы. — Да что ты знаешь о нас? — О, я знаю многое, — на губах играла хитрая ухмылка, сопровождаемая веселыми ямочками на щеках. — И то, что узнал сегодня, мне очень даже понравилось… На лице главнокомандующего отразились смущение и стыд, которые он, как и всегда, попытался скрыть за гримасой раздражения. Но Берт не дал ему нахмуриться, притянув к себе в поцелуй. Роб жадно схватил его за волосы, целуя так отчаянно и самозабвенно, будто делает это в последний раз. Его поцелуи грубы и немного неумелы — и Берту это нравится. Нравится чувствовать Роба, его мозолистые пальцы на своем затылке, наконец свободные от перчаток; дыхание, постоянно сбивающееся и такое хаотичное, какое главнокомандующий никогда не позволил бы себе в компании других драяд или людей. Он здесь для него. Берт видел в глазах Роба боль. Он знал, каково это — держать что-то в себе так долго, особенно то, что гложет и не отпускает. Он видел, что с ним Роб не защищается, как привык делать это всегда — кусать других, пока другие не укусили тебя первым, — с ним он может быть самим собой, не притворяться тем, кем не является. С того дня они знают все тайны друг друга. — Будешь молчать? Верно, ты забыла, как отдала приказ… — Нет! — вдруг закричала Лилит и вздрогнула от того, каким жутким эхо разошелся ее голос по пустой зале. — Прекрати… прошу. Новый король отвернулся, пытаясь совладать с эмоциями, и буравил взглядом картину на стене. Портрет королевской семьи: на троне величественной массивной фигурой восседает Маргарет, занимая центр; чуть поодаль Винс, правая рука королевы, но в действительности ничего не решающая; позади — он и маленький Лиам; почетное же место же рядом с королевой пустует, дожидаясь наследницы. Мужчинам никогда не позволялось управлять Долиной, все, что они могли — это высказывать мнение, до которого в царстве матриархата никому не было дела. Люди и драяды могли соединить королевства, но Маргарет никогда не хотела этого. Однако он мог все изменить. Подавив эмоции, он вернулся к Лилит и холодно проговорил: — Я просил тебя отменить приговор, но ты оставалась непреклонной. Не слушала никого, даже собственного отца. — Он мне не отец. Короткий смешок вырвался из его губ. — Верно. Но и ты ему не дочь. Так кто дал тебе право решать, что лучше для страны? Кто сказал, что ты можешь вот так просто распоряжаться чужими жизнями?! — Мне жаль, — внезапно прошептала девушка надтреснутым голосом. — Действительно жаль. Но его не вернуть, Берт. — Замолчи, — он испугался того, как внезапно участилось его дыхание. — Вы увидитесь в другом мире, даю слово. Лилит в этот момент показалась ему кем-то иным, каким-то внеземным существом, и слова ее по-прежнему не имели смысла, но что-то заставляло его верить. Наверное, он слишком сильно скучал, слишком часто видел его во снах в какой-то странной одежде, со значком и в неизвестном ему месте, каких не сыщешь даже в Альтергроу. Берт позвал охрану, и девушку вывели из тронного зала. Он не смотрел ей вслед, потому что вид ее больше не вызывал в нем эмоций. Ведь он никогда и не собирался ее убивать. Но сейчас, после ее слов, вдруг остро почувствовал, что ему есть, над чем подумать.