Позолоченные лилии

Не то чтобы Геральт хотел быть красивым. Нет, он понимал, что только колдуны обретают красоту вместе со своими нечеловеческими силами, но ему хотелось, чтобы он мог оставаться ничем не примечательным в своем облике. Далекие воспоминания о детстве Геральта говорили ему, что когда-то он выглядел совершенно заурядно. Темноволосый, темноглазый мальчик среднего роста и телосложения. Ни уродливый, ни красивый, никто не стал бы комментировать его внешний вид при появлении. В Каэр Морхене внешность не имела никакого значения для тренировочного процесса, но даже там, стоя среди совершенно разных мальчишек, начиная от Ламберта с волевым, красивым лицом и заканчивая покрытыми шрамами лицами тех, кто в молодости заболел оспой, Геральт не испытывал никаких эмоций по поводу своей внешности. Он был нормальным, просто средним, так что мысль задуматься о внешности никогда не приходила ему в голову. Мутации изменили это. Он был не только одним из немногих мальчиков, переживших Испытание Травами, но и единственным ведьмаком в истории, получившим дополнительные мутации. Из-за этого у него были не только характерные ведьмачьи неестественные кошачьи глаза, но и его волосы были обесцвечены, зубы удлинены, черты лица заострены, а сами кости утолщены, чтобы приспособиться к повышенной силе, обеспечиваемой его мутировавшими мышцами. У других ведьмаков были лишь неестественные глаза, сверкающие в темноте. А вот он стал почти таким же монстром, как и те, на кого они охотились. Геральт понял своё кардинальное отличие, явную безобразность своей внешности, когда он впервые покинул Каэр Морхен после завершения обучения. Раньше там, где он проходил незамеченным, теперь жители деревни указывали на него, смотрели и плевали вслед. Потрясенные вздохи, выражение яростного отвращения и шепот «урод», «мутант» и «монстр» преследовали его по пятам. В свой первый день, проезжая через деревню у подножия горы под Каэр Морхеном, он услышал, как пожилая крестьянка шепчет своему спутнику: «С каждым годом они становятся все уродливее, не так ли? Будь эти уроды-мутанты трижды прокляты». По сравнению с тем хаосом, который мутации нанесли строению его тела, влияние на его внешний вид должно было быть незначительным. Но все равно было больно. В то время он был достаточно молод, чтобы все еще быть идеалистом. По-прежнему мечтать о том, чтобы быть героем, рыцарем, защищающим слабых и уязвимых в этом мире. Но прошедшие десятилетия показали, что мечты не для таких, как он. В первый раз, когда он спас девушку от бандитов, намеревавшихся украсть ее добродетель, он подумал, что она может быть ему благодарна. И она была. Пока не увидела лицо Геральта. Затем она закричала и стала швырять в него свои туфли, камни, грязь — все, до чего могла дотянуться, пока он не отступил. Когда-то это могло быть случайностью. Испуганная девушка, бурно отреагировавшая на того, кто помог защитить её жизнь и добродетель от неизвестного незнакомца. Но это повторялось снова, и снова, и снова. Путешественники, которых он спасал в дороге, прогоняли его, как только видели, кто их спас. Старики, заключившие с ним контракт, кривили губы и ухмылялись, когда он появлялся, чтобы договориться. Они сообщали ему мельчайшие детали и тут же торопили его обратно из города, чтобы выполнить задачу, единственную цель, ради которой его существование было терпимо. Жители деревень, которых он спасал от монстров, бросали в него камни, прогоняя из города гнусными словами, если ему везло, и вилами — если не везло. Геральт знал от других ведьмаков, что предубеждения людей были обычным явлением, как и определенное отсутствие благодарности со стороны тех, кому они служили. Но никто из них не испытал на себе такого количества грязи и сарказма, как Геральт. Неудивительно, что это привело к тому, что он со временем пришел к выводу, что дело было в его внешности, в его безобразной, чудовищной, нечеловеческой внешности. И поэтому он изо всех сил старался избегать человеческих поселений. Он ограничил свое взаимодействие с людьми до минимума, необходимого для выполнения контрактов. Он старался никогда не повышать голос, никогда не показывать своего гнева. Он был неизменно вежлив и мягок, когда его заставляли говорить. Он отводил глаза и оставался в тенях и углах человеческих поселений. Он входил в деревни только в случае крайней необходимости и говорил с трактирщиками и торговцами только тогда, когда его запасы были полностью исчерпаны. Он позаботился о том, чтобы иметь под рукой запас золота и драгоценных камней, чтобы заплатить целителю в тех редких случаях, когда не мог исцелить себя, зная, что они будут взимать надбавку за то, что им приходится общаться с ним, и даже больше, за то, что они будут вынуждены коснуться его. Прожив почти столетие в тени из-за своей чудовищной натуры, Геральт смирился с таким образом жизни. Иногда в тихой деревушке, которая относилась к нему более терпимо, чем большинство, он рисковал и проверял, согласится ли хозяин таверны впустить его. Время от времени такое случалось, и он сидел в самом дальнем, самом темном углу таверны и молча потягивал эль, накинув капюшон и опустив глаза, стараясь изо всех сил слиться с фоном. Это работало. Он мог насладиться элем, и у него не было проблем с другими посетителями, едва ли они вообще его замечали. Но все хорошее имеет свойство заканчиваться. В Посаде, в ясный солнечный день перед тем, как отправиться выполнять контракт на «дьявола» (это был не дьявол, но мог быть сильван), Геральт сидел в своем обычном темном углу, наслаждаясь на удивление хорошим элем. Бард, игравший для завсегдатаев, столпившихся у больших окон таверны, был так же искусен в игре на лютне, как и ужасен в своих лирических произведениях, но Геральт пропускал слова мимо ушей, довольствуясь одной лишь музыкой. Он был потрясен до глубины души, когда бард, закончив свою песню под дождем из хлеба и насмешек, не только подошел к нему, но и сел. Геральт тут же встал, чтобы уйти, опустив голову, чтобы спрятать лицо в капюшон, захватив с собой полупустую кружку, когда бард остановил его. — Я знаю кто ты. Геральт замер. Хозяин таверны, конечно, тоже знал, но раскрытие его личности, его присутствия потенциально могло вызвать бурную реакцию среди других посетителей таверны, которые, несомненно, хотели бы избавиться от него как можно скорее. — Ты Геральт из Ривии. — сказал бард, явно довольный своими способностями к дедукции, и, к счастью, сделал это тихо. Геральт устремил на него буравящий взгляд, прежде чем успел сдержать этот порыв. Его лицо было полностью освещено солнечным светом, проникающим через окна, когда он поднял голову, чтобы сделать это. Он быстро оглядел таверну, увидел, что их еще не заметили, и вышел за дверь, оставив свой эль позади, его редкий момент покоя был нарушен. К счастью, он всегда платил вперед на случай, если ему нужно будет быстро убраться, поэтому трактирщик отпустил его без комментариев. Быстро подойдя к Плотве, он проверил ее привязь, прежде чем отцепить ее от столба и вывести на дорогу. Когда он запрыгнул в седло, то услышал позади себя легкие, быстрые шаги. — Подожди! — крикнул Бард, лютня стучала по его спине, когда он торопливо засовывал хлеб в сумку. — Я иду с тобой! Геральт глубоко вздохнул, заставляя себя сохранять спокойствие, оставаться мягким и безобидным. — Нет, не идёшь. — Сказал он, садясь на Плотву и отворачиваясь от барда. — Абсолютно совершенно точно иду. Встреча с тобой — самое волнующее, что когда-либо случалось со мной, и я не собираюсь упускать этот шанс! — весело сказал бард, подходя к левому стремени Геральта. Геральт вздохнул, глядя на молодого человека, а он был весьма молод, не зная, должно ли ему быть досадно или приятно от его упрямого решения составить компанию Геральту. Бард поднял взгляд, впервые полностью встретившись с ним взглядом. — Вау, да ты красавчик. — Сказал он, глядя на Геральта с выражением, которое Геральт не мог идентифицировать. Красавчик? Геральт не знал, что на это ответить, поэтому и не стал. Он пнул Плотву, заставив ее тихим шагом идти к деревенским воротам. Не стоило двигаться быстро, как бы ему ни хотелось оставить этого странного барда позади. Быстрее означало больше внимания. Быстрее было опасно. Бард не отставал, шагая в своих модных туфлях быстрее, чем имел на это право, болтая обо всем и ни о чём, начиная от своего последнего камзола и какого-то персонажа по имени Вальдо Маркс, заканчивая тем, как хороши были волосы Геральта, когда на них вот так падали прямые солнечные лучи. После долгого часа ходьбы, в сопровождении молодого барда, Геральт достиг холма недалеко от места, где судя по всему должен был обитать «дьявол». Он остановился и слез с Плотвы, благополучно пристегнув ее к ветке дерева, где было достаточно места, чтобы пастись. Бард тут же подбежал к нему. — Итак, куда дальше? Я, кстати, Лютик. — Сказал он, протягивая руку для рукопожатия. Геральт посмотрел на неё. Раньше никто никогда не хотел пожать ему руку, но он не стал играть по тому сценарию, что этот бард — Лютик — сочинил у себя в голове. Он просто продолжил свою охоту, отправившись искать подсказки о местонахождении и личности своей добычи, ворчливо бросив через плечо барду «Оставайся с лошадью». Если он не мог заставить барда покинуть его, то, по крайней мере, мог попытаться уберечь. Лютик не послушался. Ни тогда, ни после того, как они в конце концов сбежали из Филавандреля, и не в течение следующих нескольких месяцев. Он следовал за Геральтом по всему континенту, разделяя с ним место для лагеря, еду и случайную комнату в гостинице. В присутствии Лютика каждый десяток трактирщиков или около того были готовы предоставить Геральту комнату, понимая, что он находится под присмотром и под контролем своего хозяина-человека. Когда он был один, просить комнату было бесполезным занятием. Геральт не был уверен, осознавал ли это Лютик, но он не рискнул бы потерять доступ к более частым горячим ваннам и удобным кроватям, указав на это. Самое странное в Лютике было не то, что он упорно следовал за Геральтом, а то, что он упорно делал ему комплименты. Это всегда было что-то вроде «твои волосы такие мягкие» или «боги, за твои глаза можно умереть» или «ты такой привлекательный, это несправедливо». Более того, более шокирующим, чем эти непонятные слова, был тот факт, что Лютик касался его. Свободно и часто. Похлопывание по плечу, нежные руки, расчесывающие его волосы, пока он купался, теплое тело, прислонившееся у костра. Люди его не трогали. Не любили смотреть на него. И все же, Лютик делал это. Геральт отказывался это понимать. Он знал, что он чудовищен. Он знал, что не подходит для человеческого общества, и все же Лютик, казалось, не замечал этого очевидного факта. Поначалу Геральт думал, что комплименты и прикосновения были лишь своеобразной шуткой Лютика, но месяцы в попытках разоблачить его показали, что Лютик был так же искренен, как и безрассуден. Он ничего не скрывал и в открытую отчитывал его, когда чувствовал, что Геральт сделал что-то, что заслуживало порицание. Если Лютик делал ему комплимент или касался, то только потому, что хотел, а это было выше понимания Геральта. Замешательство Геральта, его разочарование из-за того, что Лютик не следует сценарию, обострились, когда они готовились к причудливому банкету, устроенному одним из друзей Лютика из Оксенфурта, на который Лютик убедил Геральта прийти в качестве своего компаньона. — Я не могу просто появиться один, Геральт! — сказал он. — Кроме того, я не могу отказаться от возможности похвастаться своей прекрасной музой. Пока Геральт мылся, соскребая со своих седых волос кровь утопца, Лютик порхал по комнате, раскладывая наряды для Геральта, комментируя, как хорошо все будет на нем смотреться и как обзавидуются его друзья, увидев его под руку с таким шикарным компаньоном. Геральт больше не мог терпеть. — Перестань! — Зарычал он, бросив разочарованный взгляд на Лютика. — Прекрати говорить такие вещи! Лютик замер. Он, должно быть, что-то заметил в выражении лица Геральта, потому что тотчас же бросил ленту, которую рассматривал, одну из тех, что собирался вплести в волосы Геральта, и опустился на колени у края ванны слева от Геральта. Он потянулся к щеке Геральта, и Геральт отшатнулся, спрятав лицо за завесой мокрых волос. Напряжение пульсировало в его теле, и его поза была отвратительно несчастной, руки вцепились в края ванны, а костяшки пальцев побелели. Лютик нахмурился, не зная, откуда взялось это расстройство. Но он был прекрасно осведомлён, насколько сдержанным был Геральт, поэтому сразу понял, что причиной такой бурной реакции его обычно стойкого друга было нечто серьёзное. Он снова протянул руку и осторожно повернул Геральта лицом к себе. Тот вздрогнул, но не отстранился. Глаза Геральта оставались опущенными, брови сведеными вместе, стыд захлестнул его. Он кричал на Лютика, рычал на него, как зверь, из-за маленькой безобидной лжи, которую Лютик любил говорить о внешности Геральта. Если ему повезет, Лютик просто уйдет. Если ему не повезет, ему стоит ждать охрану. — Геральт? — вопросительно позвал Лютик с явным беспокойством в голосе. — Пожалуйста, скажи мне, что случилось. Челюсти Геральта сжались, он осмелился бросить взгляд на Лютика, прежде чем снова отвести глаза. — Прости меня. Я не должен был кричать на тебя. — На этот раз он отстранился. — Нет, ты не должен был, но меня больше беспокоит, почему это случилось. Я тебя расстроил? Тебе больно? Пожалуйста, скажи мне. — Лютик ждал, наблюдая, как глаза Геральта бегают, а сам он сжимает и разжимает челюсти. Геральт не знал, что сказать. Всё было не так, как должно было быть. У него была роль, сценарий, а Лютик просто вошел и выкинул бумаги из его рук, установив вместо этого свой собственный, импровизированный шаблон. Геральт не знал, что делать. Что думать. Он просто знал, что ему больно, что Лютик продолжал давать ему проблески его детской мечты. Мечты, которая, как он знал, навсегда недосягаема. Но он уже вел себя непростительно, так что он мог бы получить некоторую информацию о непонятных действиях Лютика, прежде чем тот неизбежно уйдет. Это может сослужить ему хорошую службу в будущем, если он когда-нибудь встретит кого-нибудь еще, готового терпеть его дольше, чем несколько мгновений. Геральт вздохнул и решился, отчего сердце бешено колотилось в груди. — Перестань говорить то, что не соответствует действительности. Я не понимаю, почему ты это делаешь. — Он говорил, уставившись в воду в ванной, не в силах смотреть на Лютика. — Что ты имеешь в виду? — спросил Лютик, желая облегчить боль, которую он увидел на лице своего дорогого друга. — Ты называешь меня «великолепным», ты делаешь комплименты моим волосам, моей внешности. — Геральт покачал головой, в его голосе сквозило недоумение. — Я знаю, что это неправда, так почему ты продолжаешь это говорить? — Геральт, наконец, поднял голову, вглядываясь в выражение лица Лютика, на котором отразилась болезненная растерянность. Сердце Лютика сжалось в груди от десятилетий страданий, которые обнажил этот простой вопрос. Он осторожно положил руку на руку Геральта, тисками зажавшую край деревянной ванны, и спокойно встретился взглядом с Геральтом. Рука Геральта вздрогнула под его, но не отдернулась. — Потому что это правда. Ты один из самых красивых людей, которых я когда-либо встречал. И один из самых благородных — продолжать бороться, чтобы защитить людей, которые никогда не оценят все то, что ты для них делаешь, и все, чем жертвуешь. — Твердо и ласково сказал Лютик. Геральт резко покачал головой, отводя взгляд. Он знал, кто он такой. Лютик наклонился вперед, чтобы держать лицо Геральта в поле зрения, и осторожно провел большим пальцем по сжатому кулаку Геральта. — Как ты думаешь, как ты выглядишь? — просто спросил он. Геральт усмехнулся. — Как чудовище. — Он заявил об этом как о неоспоримом факте, в котором не сомневался ни секунды. Лютик ненадолго закрыл глаза, чувствуя опустошение, услышав подтверждение того, о чём он и так всегда подозревал. Геральт понятия не имел о своей ценности, своей красоте, слишком долго примиряясь со страхом и ненавистью, что обрушили на него жители деревень, неспособные принять, что кто-то может отличаться, но всё ещё быть достойным. Лютик сжал кулак Геральта, а другой рукой снова повернул лицо Геральта к себе. Мягко держа его за подбородок, чтобы он не мог отвести взгляд, Лютик твердо сказал: — В тебе нет ничего чудовищного. — Геральт недоверчиво фыркнул, пытаясь отвернуться, но Лютик удержал его на месте. — Мутации сделали тебя уникальным, дали возможность выполнять свою работу, защищать всех нас от настоящих монстров. Твои волосы, твои глаза, черт возьми, даже твои зубы показывают жертвы, которые ты принес, чтобы защитить наш континент. С чисто эстетической точки зрения, ты ошеломителен. Но как личность ты вне конкуренции. Геральт смотрел, не в силах ответить, не зная, что сказать перед лицом твердой уверенности Лютика в том, что он достоин, что он не чудовищен на вид. Когда он был молод, он знал, что ничем не примечателен. После своих мутаций он знал, что он монстр. Тем не менее, Лютик, казалось, был так же уверен, что Геральт не был ни тем, ни другим. Лютик увидел растерянность на лице своего друга. Он знал, что один разговор не изменит жизненных убеждений. Он нежно прислонился лбом ко лбу Геральта, закрыв глаза. — Однажды ты поверишь мне, а до тех пор я буду каждый день напоминать тебе, что ты достоин, что ты великолепен и что ты затмеваешь целый мир для меня. Лютик отстранился, не сводя глаз с Геральта. Геральт не увидел в глазах Лютика ничего, кроме спокойной уверенности. Какими бы удивительными, сколь беспрецедентными ни были его слова, Лютик верил им до глубины души. Геральт им не поверил. У него было почти столетие доказательств обратного. Но если этот замечательный человек считал его достойным, считал его красивым, то, по крайней мере, в мире Лютика Геральту не обязательно было быть чудовищем.