Два коротких поцелуя

      Ганя шел по темному коридору, крепко зажав подсвечник в руке, одна свеча уже потухла из-за сквозняка, который гулял от мансарды до дальней комнаты, поэтому оставшиеся две он прикрывал ладонью. С той ночи, когда князь Мышкин таким странным образом узнал о трагической смерти Настасьи Филипповны, прошло 8 дней. И все это время несчастный князь прибывал в странном состоянии, эдакой смеси горя, шока и полного непонимания произошедшего. Позаботиться о себе он не мог, поэтому за ним ухаживал Коля, иногда забегала служанка Вареньки, которая меняла ему белье и пыталась накормить. Пищу Мышкин принимал даже не замечая, просто проглатывая кусок за куском, разговаривать перестал окончательно, даже взгляд его стал пустым и затуманенным. Один раз Ганя уже навещал его вместе с сестрой, впрочем, тот даже не заметил их визита. Теперь Ганечке хотелось исправить эту досадную ситуацию, поэтому он и пришел к князю ночью, когда вокруг царили тишина и спокойствие, а десяток лиц не маячил перед глазами больного, размывая и без того тусклый образ Иволгина. Дверь на веранду отворилась без скрипа и закрылась беззвучно. Князь Мышкин лежал на постели бледный, высохший как пожелтевший лист в конце октября, Гане даже показалось, что он не дышит. Подойдя поближе, он нагнулся над постелью этого живого трупа, пытаясь определить, спит он, или снова находится в прострации, вывести из которой его не может ни крик, ни боль, ни голод. Князь спал, но, очевидно, мучился дурными снами. Веки его подергивались, дыхание было коротким и прерывистым. Ганя аккуратно сел на краешек постели и нежно коснулся щеки Мышкина. Щетина казалась ему иголками ежа, а попытки нащупать гладкую щеку князя не увенчались успехами. Зато отчётливо ощущалась испарина на лбу, которую Ганечка осторожно вытер рукавом своей рубахи. То ли ткань была слишком грубой, то ли Иволгин был недостаточно осторожен, но веки князя дернулись пару раз, а затем он открыл глаза. Взгляд его снова был блеклым, но уже чуть более осмысленным чем прежде, скользнув по лицу Гани, освещенному свечами, зрачки Мышкина расширились, значит он узнал, кто перед ним. Ганечка слегка улыбнулся, положил вторую ладонь на колючую щеку князя и тихонько прошептал: «Это я, узнаешь меня, мышонок?» Гаврила Ардалионович столько раз называл князя мышонком в мыслях, а вот озвучил это ласковое прозвище впервые. Ему понравилось, хотелось шептать Мышкину на ухо что-то милое, чтобы тот улыбнулся, но увы, это было бесполезно. Князь все так же безэмоционально смотрел на Ганю, а может даже сквозь него, и до мышат ему дела не было. Почему-то от осознания этого Гавриле стало обидно, чтобы заглушить это неприятное чувство, он припал губами к носу Мышкина, тот резко вдохнул. «Реагирует, это хорошо,» — подумал Ганя и поцеловал его ещё и в лоб. Очевидно, вся концентрация, которая была у Мышкина, закончилась, и он закрыв глаза, больше не открывал их. А может, он просто захотел спать. Ганя полюбовался им ещё пару минут, затем взял со стола подсвечник и покинул веранду, вновь оставив князя в одиночестве.