Пристанище

Приглушенный звонок за чужой дверью выцепил Ваню из собственных мыслей и отозвался дрожью в теле. Парень оглядел обшарпанную лестничную площадку с глупыми неровными надписями на унылых зеленых стенах и поморщился от запаха сигарет, тянущегося с балкона. Что я здесь делаю? Ваня не помнил, как оказался в чужом доме. Ваня смутно припоминал лишь какие-то яркие вспышки, противное шипение в ушах, незнакомые голоса, слившиеся в один громкий рев, и чьи-то облепившие его руки. Много рук, уверенно тянущихся прямо к нему. Липкие пальцы с длинными ногтями, ползущие по его, Ваниной, кисти все выше и пытающиеся притянуть к себе. А еще Бессмертных помнил глаза. Широко распахнутые, жадно следящие за каждым его движением. Мельтешащие пятна, скачущие в темноте и плывущие за Ваней. Он знает, — они жаждут его внимания, они впитывают в себя его образ, они упиваются его взглядом, случайно обращенным к ним. Они горели лампами на допросе перед ошибочно пойманным подозреваемым, который отчаянно пытался понять, как он оказался в камере пыток. Ваня никогда не был на море, но с уроков географии помнил, что при надвигающемся цунами необходимо уезжать в противоположную сторону. Поэтому Ваня не задумываясь вызвал такси, чтобы не столкнуться со стихией, и поехал в укрытие, адрес которого в голове хранился на одной полочке со своим именем и номером телефона. А, вот почему он здесь. Железная дверь с двумя накренившимися семерками отворяется и позволяет Ване рухнуть внутрь, в объятия испугавшегося хозяина квартиры. — Эй, Ванюш, звезда ты наша, что случилось? — взволнованно шепчет Сережа, одной рукой придерживая трясущегося Бессмертных, уткнувшегося в чужую шею, а второй поглаживая того по взмокшим волосам. — Это провал, Серег, я все испортил. Вранье, думает Сережа и успокаивающе целует Ваню в макушку. Вранье, потому что Ваня для Сережи — искусство в чистом виде, ожившая античная статуя, ювелирно выточенная своим творцом. А искусство — это не про порчу, искусство — это про вдохновение, восхищение и любовь. Ваня обвивает руками спину Пешкова и намертво вцепляется в мягкий свитер дрожащими пальцами, боясь остаться с темнотой квартиры один на один. — С чего ты это взял? Сережа чувствует на своей шее трепетание ресниц и стекающие к ключице горячие капли, чувствует и крепче прижимает всхлипывающего Ваню к себе, но аккуратно так, с опаской, потому что кажется, что одно резкое движение — и разобьется Ванечка кружкой из старого сервиза, который хранили много лет, чтобы в один миг смахнуть его со стола случайно. — Там с микрофоном хуйня какая-то случилась… — сипит Бессмертных. — Меня тупо не слышно было. И я слова песни одной забыл, позорище… Пешков вздыхает тяжело и ладонями, широкими и теплыми, спину напряженную гладит, шепча на ухо о том, что Ваня все равно молодец, что фанаты счастливы несмотря на неполадки технические, что Коля не считает его обузой, внезапно на голову свалившейся. Ваня не отвечает и продолжает доверчиво жаться к Сереже и поцелуи невесомые в висок принимать. В детстве Ваня стеснялся перед мамой плакать, потому что сыновья сильными должны быть, потому что сопливый мальчик со слезами на глазах не может отца ушедшего заменить и ответственность взять на себя. А с Сережей, который сейчас талию тонкую обнимает, быть сильным и не требовалось как будто, перед Сережей не нужно было каменную маску натягивать и делать вид, что вывозишь все, когда на самом деле из последних сил пытаешься на плаву удержаться. Пешков не навешивал ярлыки на Ваню, не запрашивал у него звезд с неба и чудес невыполнимых. Сереже достаточно было тонкую руку с пальцами длинными в своей ощущать и замечать, как во время поцелуев жадных сердце в чужой груди биться быстрее начинает. И у Вани, что наслаждался размеренным дыханием на своих волосах, нет причин не доверять Сереже, если сказал он, что никто не разочаровался в Бессмертных на концерте — значит, наверное, так и есть? Значит можно расслабиться чуть-чуть и отлипнуть от чужого тела, чтобы глаза опухшие протереть. Или чтобы замереть на месте, почувствовав на влажных щеках губы теплые, сцеловывающие соленые капли. Ваня глаза прикрывает, вздрагивая от мурашек пробегающих, и руки запускает в мягкие кудри, которые лицо горящее щекочут и заставляют парня фыркать и морщиться. — Ты огромный молодец, знаешь об этом? — Сережа берет лицо растерянное в свои ладони и зачесывает русую челку назад, чтобы в глаза напротив серьезно заглянуть. — Ты смог исполнить свою мечту, которую сначала всерьез даже не воспринимал. Ты смог исполнить мечту фанатов, которые хотели тебя вживую увидеть и послушать. Ты правда думаешь, что кто-то ушел расстроившимся? Да с вами уже столько видосов повыкладывали, где люди на твоем появлении орать от счастья начинают, ты заебешься отсматривать все. Да еще и кучу подарков надарили, наверное. Они любят тебя, Ванюш. Сережа большим пальцем поглаживает щеку, которую Ваня изнутри кусает, и заправляет торчащую прядь за ухо, чтобы наклониться близко-близко и прошептать еле слышно: — И я люблю. Сильно-сильно. Хоть с неработающим микрофоном, хоть со словами забытыми. Ваня взгляд к потолку плиточному поднимает, моргает часто-часто, пытаясь слезы снова подступившие сдержать и шумно шмыгает. И хочет Сереже сказать то же самое, но вместо этого обвивает руками чужую шею и тычется своим носом в его, прикрывая глаза и воздух выдыхая прямо в пухлые губы Сережи. А тот голову склоняет в сторону, чтобы Ваню целовать удобней было, и руки под одежду запускает, вырисовывая кончиками пальцев странные узоры на изогнутой спине. Ваня ластится, под руки подставляется и отвечает со всей нежностью и всей благодарностью, которую словами выразить невозможно, и думает, что губы Сережины, неторопливо сминающие его собственные, успокаивают лучше дыхательных методик и умывания холодной водой. Сережа думает, что готов отдать все, что у него есть, в обмен на зеленые глаза, которые будут блестеть от счастья, а не от слез.