Навсегда Ваш, Чарли Дэвис.

Зима 1875 года на Клондайке оказалась на редкость упорна в своëм желании уничтожать всё живое, что хоть на малость могло показаться ей таковым. Она ломала ветви редких деревьев, убивала даже мхи, морила холодом ездовых собак, карала их ненасытных до золота хозяев за жадность, заставляя сплëвывать кровью, ампутировать пальцы и умирать от лëгочных болезней. На западе реки Юкон, плохо укрытой с этой стороны горами от холодного океана, и вовсе царило белоснежное безмолвие, нарушаемое только лишь завываниями беспощадного южного ветра. Верно будет утверждать, что ни один хоть на унцию умный человек, даже будь он самым отпетым жадным грешником, коими часто являлись здешние золотоискатели, не станет ради мешочка драгоценного металла жертвовать собственной шкурой. Лучше быть без гроша в кармане, чем умереть от холода или голода прямо на нартах, а после быть съеденным такими же обезумевшими и оголодевшими собаками! Но Чарли Дэвис не был глупым, скорее до отвратительного отчаянным и упорным человеком. Можно сказать, что для добытчика драгоценных металлов это невероятно ценные качества, но, пожалуй, не тогда, когда они граничат с бездумной доверчивостью. Иначе не объяснить, как этот стереотипно-педантичный британец решил поверить словам полуобезумевшего индейца за семьдесят в порту Квинхагака о том, что зима нынче выдастся спокойнее, нежели ранее, и «пока дураки будут отсиживать задницы в уютненьких барах, пропивая последние драгоценные крохи и болтая с бабами, ты — мой мальчик, мой дорогой Чарли — можешь разбогатеть так, как тебе и не снилось!». Конечно, сам господин Дэвис индейца сумасшедшим не считал, как прочие: тот был добр к нему, и по первому прибытию Чарли на Клондайк помог во всём разобраться. Поэтому и верил. Наверное, именно из-за этого местного старика золотоискатель и оказался заперт в ужасающей ловушке природы, что обхаживала его скромную хижину уж вторые сутки, надрывно завывая стужей за окном.

***

Он приехал сюда один. Не стал собирать команду, брать друзей и товарищей — осознавал, что это опасная авантюра. Чарли слыхал от многих, что езжать за золотом одному — это самая глупая вещь, которую он только может сделать. А езжать за ним, ещё и окунаясь с головою в свирепость здешнего холода — полный абсурд. Однако, подпитанный обнадëживающими словами друга-индейца и целью, его важнейшей на всём белом свете целью, он двинулся в путь. За золотом. Неудача настигла его слишком быстро. Нарты Чарли застряли в снегу по пути к пересечению реки Юкон: снегом замело так сильно, что собаки не смогли тащить их дальше, а полозья грозились потрескаться и лишить средство передвижения маневренности. Пришлось развернуться — попали в метель, и с боем добрались до перевалочного пункта: хлипкого домика, наспех сколоченного из досок и имевшего при себе из запасов только вязанку дров. Чарли расположил нарты и собак под навесом, грозившему треснуть от натиска снега, перетащил своё имущество с нарт в хижину и стал ждать.

***

«Моя милая Лори, Пишу Вам это письмо, в надежде, что оно всё же дойдёт до Вас, и Вы его прочтëте! Сообщаю Вам о ходе своей увлекательной поездки: меня застала врасплох зима, поэтому мне пришлось остановиться в небольшом домишке, видимо, сделанном специально для таких путников, как я. Но не переживайте, совсем скоро метель кончится, и я двинусь дальше, туда, где наверняка много золота, у меня есть все причины так предполагать: совсем недавно я встретил примечательного мужчину в городе. Он твердил, что если перебраться через реку Юкон, и двинуться на север, вплоть до невысоких тамошних гор, а потом найти там провожатого краснокожего, то он отведёт тебя туда, где золото крупными камнями блестит прямо на виду, на дне родников. Вы представляете? Разве не чудо? Знаете, Лори, когда я вернусь, то Ваш отец наверняка даст разрешение на помолвку, ведь я разбогатею, и мы наконец-то будем счастливы. Уж простите мне эти сантименты, но иногда мне кажется, что здесь они никогда не излишни. Когда перед тобою лишь снег и лëд, порою хочется вспомнить глаза, такие же нежные и тëплые, как Ваши. Как Вы сами поживаете? Не слишком ли холодно в Лондоне? Как вы проводите время? Здоровы ли? Не злится ли на Вас господин Стратт? Знаю, что скорее всего не получу письма от Вас — они, верно, теряются где-нибудь по дороге, но мне бы не хотелось упустить возможность всё же получить от Вас весточку. Письма, написанные мною в дороге, придётся отправить чуть позже все разом, когда я наконец-то смогу добраться до почты. Не скучайте по мне! Лучше пишите. Навсегда Ваш, Чарли Дэвис». Мужчина отложил письменные принадлежности, аккуратно свернул бумагу, спрятал её в конверт. Встал из-за неудобного низкого стола в этом домике, натянул перчатки: из-за писания пальца невероятно замëрзли и грозили вот-вот схватиться гангреной. Навряд ли, конечно, Чарли о ней думал, когда тщательно, каллиграфично выводил послание своей любимой, но стоило ему закончить, как он тут же возвращался «с небес на землю» и приходилось обращать внимание на проблемы, что были у него тут, на Богом забытом уголке Америке, а не в кипящей жизнью Англии. Только сейчас Дэвис услышал, как жалобно скулят под дверью собаки, вторя каждому порыву ветра. Выходить не хотелось: остатки тепла после ночной экономной топки переносной печи могли легко улетучиться через открытую дверь, но жалость к несчастным животным оказалась гораздо больше, чем страх замёрзнуть. Времени Чарли не знал (единственные его часы, являвшиеся когда-то семейной драгоценностью, ему пришлось продать по той же причине, по которой он и отправился в Клондайк), но он знал от местных, что если в непогоду твои собаки шумят и не прячутся в снег, чтобы согреться — это значит, что они невероятно голодны. Запасов было мало: на дня два-три, и это сильно беспокоило господина Дэвиса. Он всегда на всём ужасно экономил, отправляя все полученные деньги посылкою на свой счёт в английском банке. До этого золотоискатель собирался за пару дней пройти путь длинною хотя бы в сотню километров, где остановился бы близ городка но обманчивая погода, поначалу морозная солнечная, встретила его вьюгой. Доставая из сумок хорошо припрятанную лососину, а после старательно деля её на пять равных частей (именно столько у него было собак), Чарли пересчитывал количество припасов, которые у него оставались. — Неутешительно, — пробормотал он под нос, тихо, будто кто-то в этой заметëнной глуши мог счесть его психом из-за разговоров с самим собой, — Нельзя оставлять собак голодными, иначе не будет шанса отсюда уехать. Им попросту не хватит сил тащить нарты. Я, конечно, дурак — нужно было брать гораздо больше еды про запас. Монологи в тишине помогали мужчине не сходить с ума. Хотя, выглядел он уже действительно как самый настоящий сумасшедший, как тот самый индеец из порта, так бесчестно его подставивший. Волосы его давно не знали парикмахерской, которую он привычно посещал в Лондоне ещё год назад, отпустилась густая тëмная борода, а его глаза, обычно горящие свежим, молодым огнëм, потускнели и как-то провалились, что, вероятно, свидетельствовало о недоедании. Чарли Дэвис, хоть и чувствовал себя откровенно плохо как и с физической, так и с моральной точки зрения, никогда не жаловался никому — ведь всё это лишь ради неё одной. Мысль о невесте грела сердце, а вместе с ним отступал и реальный, колющий всё тело холод.

***

«Моя дорогая Лори, Это уже второе письмо, которое я пишу Вам, пережидая ужасную метель на улице. Жаловаться не буду, но скажу кратко: приходится тяжко, но я со всем справлюсь, вот увидите. Идёт уже пятый день, а на улице всё снег, и снег... Одна из собак подохла: та, что была слабее всех. Видимо, замёрзла. Пришлось всех оставшихся пустить в дом, чтоб грелись. Это к слову о том, почему я не хотел брать никого из своих товарищей сюда, в том числе Вас, хотя знаю, что многие приезжают сюда со своими дамами. Условия тяжкие. А Вы как поживаете? Всё это время мне было о чём подумать. И я думал о Вас. Знаете, замечательно даже немного, самую малость, что мне пришлось здесь застрять. Я наконец-то подобрал слова, которые очень сильно хотел Вам сказать. Они постоянно теряются в голове, когда занят, сами понимаете, золотоискательскими, так сказать, делами. В общем, я знаю, что Ваша семья меня недолюбливает: я из семьи разорившихся аристократов, и всё, что у меня в целом осталось от слова "аристократ" это небольшой домик в пригороде и матушкино воспитание, ещё пронизанное духом того, былого величия нашей семьи. Но знаете что? К чёрту эти величия! Уж простите за грубость. Вы богата, я беден, но мы полюбили друг друга, и я обещаю Вам, нет, я клянусь своей жизнью, или не носить мне моей фамилии, что я сделаю всё, чтобы в моëм доме для Вас было уютно, чтобы Ваш папенька считал меня достойной партией для его дочери. Я готов положить к Вашим ногам целый мир, только, прошу, любите меня, вспоминайте меня. Я очень это ценю. Вы самая чудесная женщина на всём белом свете. Скоро сяду за ужин и растоплю печь. Навечно Ваш, Чарли Дэвис». Дописав письмо, Чарли всё так же бережно сложил его в конверт, спрятал, достал из сумки кожаный ремень — его сегодняшний ужин, единственный из оставшихся способов не умереть от голода.

***

«Моя дорогая Лори... Начинаю думать, что всë глупо. Мне тяжко: более, чем когда-нибудь ещё. Хотел бы я прочесть Ваше письмо, это наверняка подняло бы моё положение духа... Десятый день пошёл. Писать сложно, простите за почерк. Почти не сплю, но мысли о том, что вы ждёте меня, немного меня ободряют. Дождитесь только, я справлюсь. Навечно Ваш, Чарли Дэвис. Мужчина сидел один. Собак пришлось выгнать на улицу вновь — они озлобились от голода и стали грызться. В голове Чарли невыносимо гудело. Или это был всё тот же ненавистный ветер? Метались мысли. Хорошие, светлые. Плохие, скользкие. Как же я рад, что знаю её. Почему она мне не пишет? Письма правда теряются, или она не любит меня? Она самая красивая девушка на всём белом свете. Было бы славно, если бы хоть кто-то удосужился узнать, как у меня обстоят дела. Тело стало стремительно слабеть. Руки дрожать, ноги — подкашиваться. Наверное, именно в тот момент Дэвиса захватило отчаяние, впервые за долгое время невыносимое отчаяние и одиночество. Он ощутил, что умирает, опускается на пол, как его тело отказывается его слушать. Мысли отступили. Только тепло, мерзкое, липкое, засевшее где-то глубоко внутри. Он замерзал, но не чувствовал, как замерзает, чувствовали лишь смерть, которая удивительно горячими пальцами пытается вырвать сердце из его груди. Только вот у смерти еë глаза. Ласковые, добрые. Ждущие его уже год, где-то там, за океаном. Глаза, которые заберут его в безмятежность...

***

Чарли Дэвиса постигла ужасная участь. Таких, как он, обычно находят лишь по весне, случайно забредшие путники. У таких, как он, обычно нет могил, потому что они бросились в неизвестность ради великой цели. Совсем одни. И, быть может, цель эта и не такая уж великая, как им кажется, но для них она — целый океан.

***

Уважаемая госпожа Лори Стратт вышла замуж за богатого лондонского мистера сразу после отъезда Чарли на Клондайк.