Часть 1
28 апреля 2022 г., 22:37
green apelsin — охота на лисицу
Ох уж эти обычаи перед свадьбой: пения, гуляния, свобода — как смеются мужики уже более рослые, последние искры её, выпивка льётся рекой, а парни один другого хмельнее друг над другом подшучивают, гомонят во весь дух и пляшут неловко, совсем неуклюже. Свадьба — это всегда праздник. Свадьба — новая ступень в жизни каждого юноши, которая делает его настоящим мужчиной. Свадьба — это залог семьи, очага и той самой женщины, которая всегда будет рядом с тобой, даст совет, приголубит дурную башку и по итогу родит тебе чудесных детей. Свадьба — это прелестно, однако Чонгук, который, вообще-то, жених, почему-то совершенно не счастлив, а причины точной и не может назвать: невесту ему, вроде бы как, подобрали достойную — прекрасна та, что душой, что снаружи, улыбчива, в меру кротка, но сразу видно, что с норовом, а его такие всегда привлекали. Словно та же лисица, которых все так в округе боятся: озорная, игривая и смех такой заразительный, красивый до невозможного. Но не лежит душа почему-то, хотя, как сказал Чонгуку Намджун, что женился три года назад, такое часто бывает. Стерпится — слюбится, как говорится, а девчонка выглядит действительно чертовски толковой, и по этой причине в грусти нет смысла. — Член, главное, чтобы стоял, — хмыкнул друг, ткнув его кулаком несильно в плечо, — чтобы детей здоровых заделали. Чтоб отпор могли дать этим чудовищам, чёрт бы побрал их, лисиц! Лисицы — это вообще об отдельном, на самом-то деле: даже сейчас, несмотря на бурное пиршество, Чонгук в качестве жениха обязан быть в трезвости на случай появления кого-то из них. О лисах в их округе все знают — изумительны внешне, они ходят среди простых смертных, выбирая жертву за жертвой, не оставляя после себя в живых никого. Прекрасные, словно бы ангелы, упавшие с неба, они не способны сеять любовь или же крепкое чувство привязанности — лишь гибель для очарованных ими людей, которых убивают после соития с особой жестокостью. Единственный способ не поддаваться смертельным объятиям чар — ни за что не смотреть лисице в глаза. Об этом все тоже, конечно же, знают, но хоть в одном Чонгук может быть немного спокойным: сейчас здесь празднество сугубо мужское, а то, что лисицами могут быть только лишь женщины, тоже известно любому ребёнку с раннего детства. Но, как говорится, кто-то обязан сохранять здравость ума: дабы потом бабы не поколотили за то, что мужик очередной за одной из них пошёл, одурманенный, и поутру его труп нашли у лесной кромки, уже поеденный хищниками. Ну, или чтоб друзья спьяну не натворили делов, дабы после прикрыться лисьим дурманом — такое у них тоже частенько встречается. Но не на проводах Чонгука в зрелую жизнь, определённо не здесь, потому что он, сын кузнеца и портнихи в их деревеньке, хочет, чтобы всё в кои-то веки было как надо, а не как бывает у всех, когда кто-то кому-то бьёт морду, а после находит себя где-то в курятнике с помётом в волосах, что напоминают колтун. Он, как и всегда, сохраняет серьёзность и собранность. Особенно в тот самый момент, когда его, повинуясь традициям, тащат на лесную опушку в дом очищения — каждый муж перед свадьбой должен в подобном ночь провести, дабы войти в брак не изменявши, честным душою и сердцем. Чонгук изменять не планирует — невесту уважит, да и не с кем ему, но дань богам отдать очень важно. К тому же, окончательно рассудок друзей отрезвляет хлынувший под самую полночь ледяной дождь, порождающий огромный поток самой откровеннейшей брани, однако Намджун успевает напоследок воскликнуть, что сами боги благословляют брак Чонгука быть чистым и чертовски невинным — словно у девственников, и общая ругань быстро сменяется на заливистый смех. А потом его, насквозь мокрого, толкают внутрь тесной пыльной избёнки и плотно дверь затворяют, предоставляя самому себе до утра. Сложность того, что многие зовут испытанием, кроется в том, что выйти он отсюда может в любое мгновение, испугавшись шума диких зверей или чего-то ещё, однако тогда брак может и не состояться: невеста будет в праве расторгнуть помолвку, веруя в то, что муж её силой богов не сможет быть семьянином, раз уж те послали ему такие невзгоды в последнюю свободную ночь. Впрочем, Чонгук не из пугливых. Что ему волк, если дома будет ждать злая мамаша, что уж год как шипит, что ему уже девятнадцать, а дедом он никому нужен не будет? Суровая у него маменька-то, несмотря на то, что дитятке ростом едва до широкой груди достаёт — выстегнуть его на раз-два сумеет, а затрещина у неё будет крепче, чем батина, и не постесняется же посреди улицы прыгнуть, у всех на глазах, чтобы дать оплеуху за слишком острый язык. Так что, да, с такой матушкой не страшен даже медведь: не дайте боги её разозлить лишний разок, и тогда даже отец не спасёт, лишь помянув добрым словом. В избёнке он находит старый, видавший виды и местами прогнивший матрас, набитый соломой, уже отсыревшей за столько-то времени, тонкий одеяльный лоскут, огарок свечи и закопчённую печку, которую активно начинает топить: пусть лето уже на дворе, но ночи холодные, ещё и дождь подсобил промозглостью и сильной дрожью в руках. А после того, как в домике становится изрядно теплей, проверяет прочный засов на двери и решает отчалить ко сну: до рассвета, на самом-то деле, не так уж и долго осталось, а послезавтра уж свадебка — и прощай разгульная жизнь. Хотя, на чонгуков взгляд, таковым его бытие действительно сложно назвать: слишком серьёзный и справедливый, неспособный на подлость, простой, как башмак — вот и весь он, Чонгук, сын кузнеца и портнихи. Многие девицы с ума по нему посходили, считая его очаровательным и до невероятного милым из-за присущей характеру детской наивности там, где дело обстояло с выпивкой или теми утехами, которые именуются плотскими, что так не вяжется с литыми мышцами кузнечного сына и сильным, выносливым телом. Достаточно робкий, боящийся лишний раз боль причинить и умильно неловкий — девчонки просто визжат, когда речь заходит о нём, и всей толпой ждали, когда же ему родители невесту-то выберут. Намджун говорил, что Сонян и Миун даже подрались не на шутку, когда речь зашла о женитьбе Чонгука. Друг другу в волосню повцеплялись, кричали совсем не по-девичьи и изваляли друг друга в пыли, а все их боялись разнять, так как разъярённые медведицы в драке не так страшны, как две влюблённые в одного дурака прекрасные женщины. Это любой может сказать, особенно тот, кому не посчастливилось быть предметом раздора. А в итоге Чонгука выдают за Суджин, дочку деревенского старосты, по которой мужики все вздыхают и про которую шутят, что лисица прекрасная. Но она не лисица, это Чонгук точно знает: смотрел ей в глаза сотню раз, а не пленила его, не очаровала совсем. Как и сказал Намджун, видимо: бывает такое. Стерпится — слюбится. Так Чонгук думает, на матрасе вытягиваясь. Тот колючий и жёсткий, но выбора нет: свечу тушить он не хочет — мало ли что, а потому отворачивается к деревянной стене, закрывая глаза, с мыслью о том, что хочет уж поскорее заснуть и снова проснуться. Друзья-то гуляют, его в супружеский путь провожают, а он, вот, мучается на дурацкой соломе и сна ни в одном глазу нет, на самом-то деле. Но старается, правда старается поскорее заснуть: чем быстрее это случится, тем скорее за ним уж придут эти гуляки. За окном дождь бушует, из приоткрытой ставенки тянет холодный сквозняк — ему тут, на матрасе, это ощущается до ломоты в кости. И вот не повезло же кому-нибудь наверняка оказаться снаружи в такое ненастье! И как только мысль шальная мелькает у него в голове, как раздаётся стук в дверь: измученный, робкий, совсем обессилевший — Чонгук, удивлённый, уж поначалу считает, что ему показалось, но когда звук повторяется, стряхивая с глаз намёк на дремоту, то резко садится. А поднявшись, на цыпочках подходит к двери, дабы, нахмурившись, прислушаться крайне внимательно: уж не лисица ли часом? Нередко такое случается, что они перед свадьбой женихов очаровывают, а после убивают жестоко. — Кто там? — произносит негромко, но твёрдо. Если голос женским окажется, то ни за что не откроет: простые девицы в такую погоду уж точно носа из дому не кажут. Значит, определённо лисица — и сидеть ему, куковать здесь до рассвета, глаз не смыкая в опаске за свою дурацкую жизнь. Но сейчас удивляется, поскольку слабые интонации низкого баса, из-за холода сильно осипшего, застают его совершенно врасплох: — Простите... пожалуйста... пустите согреться? Всего лишь на ночь... на одну только ночь... я очень замёрз... — мужчина. Если быть точным, то голос совсем молодой, но не девичий, и у Чонгука падает камень с души: отпирает засов и взглядами сталкивается с красивейшим юношей. Высок, белокур, даже нестрашно сказать сребровлас, а кожа смуглая, но побелела от холода, губы ярким бутоном раскрылись искусанные, выпускают пар изо рта. И в карих глазах — страх и тоска. Такая всепоглощающая, что взгляд почти мёртвый — Чонгук удивляется было, но, отмахнувшись от подобного вида, руку протягивает, чтобы схватить пацана за промокшую насквозь льняную рубаху, втащить скорее в тепло и посадить ближе к печке. В избёнке нет ничего, кроме огарка и одеяльного лоскута, в который он бедолагу и кутает, раздев того догола: у незнакомца — совсем ещё мальчика, не больше семнадцати лет от роду точно — даже пальцы не гнутся, а дыхание хриплое: заболел, бедняга, как пить дать. — Как зовут тебя? — интересуется сын кузнеца, по-простому вставая перед ним на колено и тканью взлохмачивая чужие светлые волосы. Те сильно вьются от влаги, стоит только подсохнуть, лезут парнишке в глаза, что становятся невероятно большими, стоит только задать этот вопрос: — Тэ... — и с силой прокашливается, — Тэхён, — добавляет едва-едва различимо, а в чужой груди Чонгук слышит свист. Как бы не разбило пацана-то какой лихорадкой и он тут до рассвета дуба не дал, чёрт побери. — Вы очень добрый, — говорит неожиданно, нервно губы облизывая и прижимаясь к печке спиной — поближе к теплу, — не забыв стыдливо под себя ноги поджать. — Я слышал о том, какой вы широкой души человек, бывало, становился свидетелем ваших поступков, но даже не думал, что вы не просто пустите меня на ночь погреться, но ещё и... — и Чонгук видит румянец на смуглых щеках. Лихорадка или смущение? — Позаботитесь о таком простофиле, как я. И ещё сильнее жмётся к печи, смущённо сверкая глазами из-под упавшей на глаза чёлки. Дурной какой, а. — Следил за мной? — наклонив к плечу голову, интересуется Чонгук в свою очередь. — Нет-нет... — торопливо спешит объясниться парнишка, а по лицу видно, что да, следил, разумеется. — Я просто гость в деревеньке, который решил пойти уже дальше и заплутал в этом лесу, а после издалека увидел ваших друзей. Они громко кричали песни о свадьбе, и так я понял, что тут кто-то, да будет. И так оказался здесь. — А что ж ты до них не дошёл, а, Тэхён? — червячок в груди нехороший: мальчишку за шкирку бы да выкинуть вон, кабы беда не пришла, но тот кажется таким настойчиво робким и будто чего-то боящимся, что видится совсем безобидным. Вздрагивает, услышав вопрос простой такой, а потом голову вскидывает, чтобы посмотреть прямо в глаза своими испуганными, и едва слышно шепнуть: — Я бы не смог. Они бы сразу всё поняли и убили меня, а мне всё ещё предстоит ненавидеть себя за то, что я хочу с вами сделать, Чонгук. Простите меня, пожалуйста, за мой эгоизм и дурь в голове. То, что я сделаю, будет бесчестно и плохо. — Что ты?.. — начинает было Чонгук, но его неожиданно цепко хватают за плечо тонкими сильными пальцами, завлекая в плотный дурман карих глаз, и последнее, что он успевает заметить до того, как рассудок подёрнулся дымкой неведанных чар, чудится в полумраке очертанием больших чёрных лисьих ушей над копной светлых волос. Лисица. Лис, если быть точным, юный и, очевидно, совершенно зелёный, раз извиняется — никогда до этого кузнечий сын не слышал о том, чтобы чудовища извиняться перед убийством изволили. Но как так-то, скажите? Ведь все знают, что лисицами могут быть только женщины... И эта мысль последней оказывается: остальные улетучиваются прочь, за оконце, под ледяную пелену проливного дождя, оставляя только дурман, что соткался из похоти и вожделения, а усилился с касанием губ лиса о его собственные — мальчишка, никого не стесняясь и тихо поскуливая, его бёдра седлает нагим, и пальцы сами контур талии успевают очертить быстро и грубо. А потом тот скулит. В спине прогибается, позволяя протолкнуться языком себе в рот, призывно трётся тазом о грубую ткань льняных штанов своей сегодняшней жертвы, в которых так тесно становится до невозможного, что снять их хочется невыносимо. Лис чувствителен, чувственен, нежен, но прозорлив невозможно — Чонгук и сказать ничего толком не может, а мальчишка уже знает, где прижаться низом тела плотнее, где потереться, где тихо простонать всякую приятную грязь. Например: — Пожалуйста, введите в меня свои пальцы, я готов, я хочу... — шепчет, как в исступлении, упираясь коленями по бокам от чонгуковых бёдер и прогибаясь в пояснице почти что до хруста, и его покорный слуга, послушно выполняя мальчишечью просьбу, удивлённым оказывается, когда его пальцы вторгаются в юношу сзади без каких-либо усилий. Напротив: находит их густо смазанными секретом без запаха, так похожим на девичий — а Тэхён, всхлипнув и глаза закатив, подаётся назад, дабы насадиться плотнее, сильнее. Чонгук никогда до этой минуты не делил ложе с мужчиной, даже не думал о подобных раскладах, однако сейчас, опуская глаза и видя естество этого мальчика, вязко и обильно текущее, не испытывает ни капли смущения. У самого дыхание неглубокое, частое, а простые штаны работяги жмут возбуждение, что ощущается крайне болезненным, доходящим до своего апогея, когда пальцы попадают в тепло тесноты юного тела, а лис начинает на пальцах стыдливо елозить, телом требуя ласки, любви. Его секрет выделяется очень обильно, движения мелкие, быстрые, очень неловкие, но капли вязко пачкают кисть, стекая уже до запястья, а Чонгук не может перестать наслаждаться видом мальчишки, что, крепко жмурясь, дышит, как загнанный зверь, выскуливая лишь его имя вперемешку с гортанным «простите». «Простите»: и, резко толкнув в грудь кузнечьего сына, опрокидывает его на пол спиной. «Простите»: не переставая движения, пальцами сжимает чонгуков член сквозь грубую ткань. «Простите»: его собственный при каждом движении крупно пульсирует, бьётся, налитый кровью, о низ живота, хочет высвободиться и вязко излиться. Тэхён сам снимает штаны со своей жертвы. Сам с пальцев слезает, блестя в полумраке глазами, игнорируя то, как взлохматились светлые волосы, сам над чужими губами склоняется в тот момент, когда вводит в себя крупное естество человека, сидя сверху и не прекращая громко скулить. И позволяет брать себя снизу-вверх: быстро, аритмично и грубо толкаться, пачкаться этим странным секретом, который вдруг неожиданно начинает пахнуть так привлекательно, так будоражаще, что Чонгук ощущает себя готовым овладевать этим лисом и снова, и снова, и снова. А юноша, ладонями ему в грудь уперевшись, ещё сильнее краснеет своими высокими острыми скулами, жмурится — ресницы длинные-длинные, как у девицы — и только выкрикивает короткие блаженные «а». А... — приятно, Чонгук понимает. А! — опасно, доводящие до края, и человек понимает, что хочет услышать последний звук частым — а потому отпускает себя. Тэхён красив. Но кусающий губы Тэхён, которому не хватает воздуха в лёгких из-за обилия ощущений и невероятных эмоций, прекрасен вдвойне в этой избёнке, пропитанной ароматом коитуса. — Я сейчас... я сейчас!.. — а Тэхён, что изливается ему на живот, глаза распахнув и громко выкрикивая чонгуково имя, дурманит что разум, что сердце. Настолько, что и сам сын кузнеца изливается внутрь него уже спустя пару грубых, глубоких толчков, чтобы застонав глухо и прогнувшись в спине, обессилевши обмякнуть на нагревшихся досках. Последнее, что Чонгук замечает перед тем, как провалиться в до странного глубокий и неожиданный сон — вновь очертания лисьих чёрных ушей у мальчишки, который наклоняется к нему для поцелуя, припадая на чужую сильную грудь — а протянув руку, чувствует хвост у того прямо над копчиком. — Это... из-за эмоций, — а это слышит последним, прямо на ухо. — Сладких снов, Чон Чонгук, сын кузнеца. Простите меня ещё раз за эту вольность перед тем, как вы женитесь. Но свой шанс я не мог упустить.***
Ноги сбивая, мальчик бежит. Разрывая лёгкие в кровь от того, как часто он дышит, мальчик бежит. Спотыкаясь и чувствуя, как в раны забивается пыль, мальчик бежит. У мальчика нет иного пути: там, за спиной, чуть подальше, собачий вой леденит душу, заставляя спасать себя как можно быстрее — собаки не любят лисиц, даже если те выглядят, словно их повелители — люди. Чуют нутром, как здесь ведётся, недоброе, и только лишь стоит оказаться тем рядом — бросаются. Тэхён, только-только жречеством отпущенный в вольный полёт, но всенепременно вернуться обязанный, думал, что он в безопасности: деревня большая, но все псы под замком, чтоб не воровали мясо с телег, не бросались на шумных детей и не мешали лошадям двигаться по избитым дорогам. Уверен был, что здесь он найдёт хоть какое пристанище, ведь все те, кто ему попадались, казались людьми очень добрыми, честными, и убивать, как учили, он никого не хотел — верно ж правило лисиц всех гласит: «Смерти заслуживает только изменник, грешник или убийца», а таковых он пока здесь не почувствовал. Зато свора псов на окраине, притаившаяся за хлипким забором, его отлично унюхала. И, выбив хлипкие доски, погнала в сторону леса, рискуя вцепиться в ещё пока детскую глотку: лиса остаётся для собаки лисой, даже если та выглядит, как человек, и не будет покоя лисе в том доме, где собака живёт. А сейчас за спиной целых пять. А у лисицы, юной, только-только ступившей на тяжёлый, полный опасностей путь, уже кончаются силы: Тэхён, в очередной раз споткнувшись о вылезший корень, с криком падает прямо на грязную землю, с ужасом слыша, как приближается лай. Как приближается смерть, а ведь ему двенадцать всего, и он так хочет жить. И по заповедям выживать очень хочет, не трогая лишних, как зачастую бывает у других, старших лисиц, что уводят мужей из домов ради забавы — не такова его натура, отнюдь, он бы и рад об этом сказать злобной своре, да вот той всё равно: первая собака показывается из ближайших кустов, за ней и вторая. Вот и конец, Тэхён думает, жмурится, чтобы не смотреть смерти в глаза, но неожиданно слышит глухой удар и жалкий скулёж, который заставляет глаза распахнуться, дабы увидеть второй крупный булыжник, прилетающий третьей псине в бочину. А ушки-то слышат: — Вон пошли! — собаки пятятся, растеряв весь запал: обернувшись на свой страх и риск, Тэхён замечает крепкого рослого юношу старше него ненамного. Темноволос, сложен отлично, очевидно, занимается тяжёлой работой: литые мышцы проступают через простую льняную рубаху, а руки сильные, испещрены венами — четвёртый камень тот поднимает без страха, с силой кидая собакам под лапы. — Черти, чтоб вас разорвало! На ребёнка накинулись! Вон пошли, я сказал! — собаки, злобно ворча, отходят назад, а незнакомец без страха садится с мальчиком рядом, внимательно ему глядя в глаза и хмурясь. «Красивый», отмечает испуганный лис краем сознания. — Ты в порядке, малой? В деревню отвести тебя? — а Тэхён от страха как онемел: только и может, что головой покачать в отрицании быстро, всем телом дрожа. — Испугался, да? Неудивительно, экая невидаль... Вы ещё здесь?! — рявкает злобно, приподнимаясь и топая. — Отошли от него! Что ж они к тебе так привязались-то, а, будто ты лисица какая?.. — цыкнув, головой качает спаситель. — Встать сможешь? Нет? Давай помогу. Проводить тебя? Меня, кстати, Чонгуком зовут, а тебя? Вот так Тэхён Чонгука и встретил. Не сказав ему имени, потому что действительно онемел от испуга, позволил проводить себя до другой ближайшей деревни, слушая небылицы всякие-разные о жизни кузнечьего сына, который крепко, по-доброму, держал его весь путь за руку, а после, на прощание крепко обняв, попросил беречь себя и не попадать больше в беду. Встретил — и забыть уж не смог добрых глаз карих, улыбки смущённой и сильного, позитивного голоса. Даже когда в храм лисий вернулся, то помнил. Когда соблазнял перед тем, как жестоко убить, очередного детоубийцу и грешника, помнил. Не забывал ни на миг, чувствуя, как сердце заходится только от мысли о том, кто его спас когда-то давно — совсем ещё мальчика, который с годами превратился в прекрасного юношу. Юношу, чья святая обязанность — исполнять возложенный долг, а то будет расплата жестокой: жрец даже может казнить за провинность или лишние чувства, что мешают верному делу. Но все годы Тэхён возвращается. Смотрит издалека, никогда не подходит: сейчас-то он уже научился избавляться от назойливых свор, сейчас его тело сильное, волевое, выносливое — он даже по деревьям карабкается с ловкостью кошки. Подойти не посмеет. Негоже человеку путаться с лисом: не лисица ведь даже, так, ублюдок и выродок, подстилка и членоглотатель — так о нём жрец отзывается, и по-своему прав. Да и не хотел бы когда-то Тэхён, чтобы Чонгук, который всегда был по девицам, за ним шёл дурманом объятый. Хотел бы в самых смелых мечтах, чтобы тот просто когда-нибудь его полюбил, но все годы знал: не бывать этому. Это неправильно и так быть не должно, чтобы человек влюбился в лисицу. Да и не бывало такого. Никогда не случалось. ...И по этой причине Тэхён, сейчас глядя на лицо того, кого любит уже столько лет, только и может позволить себе, что невесомо контур губ чужих очертить кончиком пальца. Заснувший от чар Чонгук изменил — под дурманом, но изменил жене будущей, — и сейчас ему полагается смерть, но никогда не поднимет чернобурый лисёнок руки на того, кто когда-то спас ему жизнь и случайно стал её смыслом. Никогда не позволит себе причинить боль тому, кого любит, и ни за что не даст ему мучиться. Его за это накажут там, в храме — жестоко накажут, может быть, даже убьют за такое, но пусть: это был его выбор — так ошибиться, и он готов принять последствия оного. Готов принять факт того, что человек, которого он до безумия любит, уже совсем скоро женится, и с женой своей уже не расстанется, а сам Тэхён, если выживет, обречён будет издалека смотреть на то, как его причина оставаться ещё хоть немного, но способным на чувства, будет улыбаться кому-то другому. Целовать кого-то другого. Растить своих непременно прекрасных детей. И никогда не подойдёт к нему больше. — Я люблю вас, Чонгук, — шепчет хрипло, глядя на то, как подрагивают в полумраке избёнки чужие ресницы, и напоследок оставляет на этих губах поцелуй невесомый, чтобы после выпрямиться, ощущая по щекам влажную соль слёзных лент, и приложить ладонь к чужому открытому доверительно лбу. — Простите меня за то, как я поступил с вами. Прошу вас, простите за то, что даже сейчас пойду против вас без разрешения, — пальцы, занесённые над чужой головой, начинает мелко покалывать, лисья магия отдаётся в душе перезвоном, а после... А после навсегда путь Тэхёна к Чонгуку заканчивается, оборвавшись в самом начале. Закрываются ставни чужого сознания, очищенные от воспоминаний ночи минувшей, избавляется человеческий разум от перспектив душевных терзаний изменника. Тэхён, быстро одевшись, выходит за дверь: кончился дождь ледяной, но его бьёт крупной дрожью рыдания, когда он прочь идёт в предрассветных тьмы сгустках — туда, как можно дальше, вглубь леса. Идёт, чтобы вернуться когда-нибудь к тому, у кого сердце случайно оставил. Но не подойти никогда, а просто смотреть. Навсегда — лишь просто смотреть.
