А кто спасёт тебя?

Вера.       — Добрый вечер, — холодно кинула я сидящим на лавочке бабушкам, подходя к подъезду своей старенькой девятиэтажки.       — Здравствуй, Верочка, — хором ответили они.       — Где это ты колготки свои порвала? — поинтересовалась та, кто больше всех терпеть меня не могла.       — В автобусе, — буркнула я, извлекая ключи из внутреннего кармана куртки.       — Как жалко, — протянула бабка, — модные такие.       Я лишь фыркнула им в ответ, скрывшись за тяжёлой железной дверью. В подъезде слышалась музыка. Негромко, но распознать Лепса я смогла, как и угадать квартиру, в которой давали концерт. С каждым пройденным лестничным пролётом музыка становилась всё громче, а слова «Рюмки водки на столе» всё чётче.       Наша трёхкомнатная квартира, доставшаяся матери от покойных родителей, стала самым карикатурным притоном для местных алкашей, социальный статус которых был чуть выше уровня обыкновенного бомжа, поскольку они не рылись в мусорных баках, у них была работа. Но самая херовая. Та, на которой смены два через два и на которой можно забухать и не выйти — то есть охранник или продавщица. Обязательно еженедельная зарплата, иначе нельзя никак. Потому что одно дело пробухивать всё за три дня, а потом жрать одну картошку с хлебом оставшиеся четыре, а другое дело терпеть месяц, подыхая от голода и алкогольной ломки. Они были во всём похожи на мою мать.       Первое, что меня всегда встречало по приходе домой — отвратительная смесь запахов сивухи и дешевого табака. Я давно перестала морщиться от этих арома-процедур, ведь стены квартиры были пропитаны алкоголем и мои рецепторы свыклись. Второе — пьяная мать с навязчивой «заботой», которой хватало на пять минут. Так случилось и сегодня.       Оказавшись в прихожей, я наткнулась на валяющиеся сумки, пакеты и кофты. Обведя всё это барахло взглядом, я переступила через него и, не разуваясь и не снимая куртку, прошла к себе в комнату, чтобы скинуть гитару.       — Ой, — икнула мать, появившись за моей спиной. — Веруня моя пришла. Голодная?       — А ты ужин сделала? — язвительным тоном спросила я.       — Конечно, — развела руками мать, пошатнувшись. — Рыбный пирог. Твой любимый, между прочим.       В своё время мать готовила очень вкусно. Её рыбный пирог я обожала в детстве, но сейчас то ли из-за пьянки, то ли из-за некачественных продуктов, или ещё из-за чего-то, чему я не могла дать объяснения, она готовила отборные помои, гордо именуемые «едой». Это нечто невозможно было взять в рот, поэтому, в какой-то момент, я перестала питаться дома.       — Ты помнишь, что я люблю? Водка ещё не весь мозг расплавила?       — Да когда я ту водку пила? — снова икнула мать. — А ты почему в таком виде? — резко округлив глаза, спросила она. — Ты, вообще, где была в такое время? Уроки кто за тебя делать будет?       Не ответив, я закатила глаза и прошла мимо неё на кухню, где за небольшим круглым столом собралось шесть непонятных существ.       — Так, — произнесла я, выдернув магнитофон из розетки, — товарищи алкаши, быстро на выход. Дискотека закончилась.       — Верка, ты бы лучше с нами села и выпила.       Я не знала имени женщины, которая сказала это. Да и лицо её мне знакомым не показалось, но ко мне она обратилась так, как будто я сидела тут с ней последние несколько часов и бухала, ведя задушевные беседы о самом наболевшем.       — Даю на сборы пять минут, потом бобик вам вызываю.       Никто не двинулся с места.       — Давайте, шевелитесь, — вдруг встрял Коля, удивив меня неожиданной инициативностью.       Но с чего вдруг ему вставать на мою сторону, а не на сторону своих дорогих собутыльников? Пока я размышляла над этим вопросом, нетрезвые тела выползли из кухни. Ещё бы, этого двухметрового, сорокапятилетнего бугая боялись все. Ну, или почти все. Я не могла позволить себе бояться его. Страх был слишком сильным чувством для ублюдка вроде Коли.       Я ненавидела его. Ненавидела всё в нём. Каждую его деталь: от тембра голоса до манеры двигаться, от его коротко стриженных, тёмных волос с проседью до татуировок на руках. Когда он появился в нашей квартире год назад, уже тогда мне хотелось выколоть ему глаза ржавым гвоздём. От того, как он смотрел на меня, — похотливо раздевая взглядом, при этом облизывая губы — выворачивало всю душу наизнанку. За год у меня не было ни одной спокойной ночи. Я буквально спала с открытыми глазами, даже после того, как Валера вставил замок в дверь моей комнаты. На каждый шорох ночью я вскакивала и замирала, готовясь к худшему. Но и это страхом я не считала. Я была бдительна, на большее он рассчитывать не мог. Не дождётся.       Заваривая кофе, я стояла спиной к столу, но даже при этом чувствовала каждой клеточкой тела его изучающий взгляд. Не выдержав, я обернулась. Этот урод сидел на стуле с сигаретой в зубах.       — Выкатятся — не соберёшь.       — Классные у тебя колготки, — криво осклабился он, буравя меня мерзкими глазами.       Блять, только ленивый сегодня не отпустил комментарии про мои колготки. Но если остальные делали это без пошлых намёков, — либо проявляли дружеское участие, либо хотели задеть за живое, взывая к совести и принижая мое достоинство, — то у этой твари на уме было одно.       — Пошёл на хер, — ответила я, направляясь обратно к себе.       Проходя мимо спальни матери, я увидела её лежащей на полу в собственной блевоте. На мгновение мне стало жаль её. Что бы ни происходило между нами, сколько бы она ни пила, я всё равно любила её, пусть эта любовь и покоилась на самой глубине моего сердца. Мне захотелось поднять её и переложить на кровать. Но я одёрнула себя. У неё есть кому о ней позаботиться.       — Может, перестанешь ломаться, как целка, — хриплый голос вырвал меня из мыслей и заставил обернуться.       Сука. Думая о матери, я забыла запереть за собой дверь.       — Вышел из моей комнаты.       — А то что? — спросил урод, улыбнувшись уголком рта.       Сглотнув тугой ком, я схватила рюкзак и достала оттуда тяжёлый перочинный нож, купленный сразу после переезда этого ублюдка в нашу квартиру.       — Ого, — ахнул сожитель матери. — Вот так мне нравится больше.       Закрыв за собой дверь на замок, он пересёк комнату за три шага. Я не двинулась с места, держа наготове нож.       Слабой себя я не могла назвать. Я без труда могла дать отпор. Школа закалила характер и силу духа. Научила отбиваться. Я могла врезать, если возникала необходимость, но эта мразь была значительно крупнее меня и выше. Моя макушка едва доставала до его плеча. Я была букашкой по сравнению с ним, но просто так сдаваться не собиралась.       Когда он приблизился, я теряться не стала: выставила нож перед собой, прижав к его паху, из последних сил сдерживая себя, чтобы не воткнуть лезвие по самую рукоятку. Меня соблазняла одна лишь мысль вида его лица, искаженного ужасом и болью.       — Ещё раз зайдёшь сюда, — прошипела я, — останешься без яиц.       — Духу не хватит.       — Проверить хочешь? — спросила я, надавив острием на пах с большей силой. — Только повод мне дай. У меня руки уже год чешутся.       Схватив одной рукой моё правое запястье с ножом, другой он вцепился в мои волосы и резко потянул назад.       — А как у меня чешется трахнуть тебя, — шептал ублюдок на ухо, обдавая шею противным, горячим дыханием, — ты себе даже представить не можешь.       У меня подкосились ноги. Его щетина колола кожу щеки. Запах пота и алкоголя вызывал рвотный рефлекс. А боль в запястье была такая сильная, что в глазах всё поплыло. Я мысленно уже начала прощаться с жизнью, но вдруг за стеной послышался грохот и несвязное бормотание матери. Переменившись в лице, ублюдок моментально отпустил меня и промаршировал на выход, не сказав ни слова.       С минуту я простояла, не шевелясь и не дыша, но потом меня словно накрыло. Я поняла, что не могу здесь оставаться. Этот выродок не остановится. Вернётся. Если не сейчас, то, возможно, позже. Испытывать удачу я не хотела. Схватив рюкзак, я на ходу закинула необходимые учебники и быстро переоделась, сменив юбку на джинсы, топ — на рубашку, поверх которой накинула свободный свитер.       Я летела вниз по ступенькам, не зная, куда вообще иду. Но одно знала точно — меня больше радовала перспектива стать бездомной в шестнадцать, чем быть изнасилованной.       Кроме Машки и Валеры у меня никого не было. Ни единого человека, у которого можно было бы остановиться. Я знала, что могла переночевать у ребят. Но рассчитывать на долгое пребывание мне не позволяла совесть. У них были свои семьи. Родители. Я не могла остаться жить там, как ни в чем не бывало. Снять жильё я тоже не могла — никто не сдаст квартиру несовершеннолетнему подростку, хотя моей пенсии по потере кормильца хватило бы на съём однушки.       С этими мыслями я вышла из уже опустевших дворов на проспект. К десяти окончательно стемнело, но ближе к остановке было людно. Мне на пути встречались подростки вроде меня, обычные люди, возвращающиеся с работы, и самые сливки района — «Бруклинская» нечисть (наркоманы и алкаши). Наш Левый берег в городе пользовался дурной славой, но для меня он был домом родным.       Я купила три слойки, четыре пончика и кофе в круглосуточном ларьке и поплелась к школе, — моему пристанищу на сегодняшнюю ночь — не пожелав никого беспокоить. Да и хотелось побыть одной. Переварить всё. Обдумать свои дальнейшие действия и планы.       Купив вход в школу у охранника за две слойки и три пончика, я взяла у него ключ от класса и, набравшись наглости одолжить одеяло и одну декоративную подушку, ушла стелиться.