А кто спасёт тебя?

Вера.       Время пять утра. У меня немного слипаются глаза. А от бесконечных позывов зевнуть болит рот. Потянувшись, слышу хруст спины, которая порядком затекла от неудобного кресла-кушетки. Сажусь. Рядом на столике между кресел стоит бутылка воды, в полусне вода мне кажется странной, словно отдаёт металлическим привкусом, но я всё равно делаю пару глотков пересохшим ртом. Перевожу глаза на Андрея: он лежит спиной ко мне, скрестив руки на груди и прикрывшись толстовкой. У нас есть ещё два часа в запасе, так что будить его не спешу.       В зале спокойно. Я обвожу глазами спящих: кто-то, как и мы, устроился на кресле-кушетке, кто-то скрючился в обычном кресле, а кто-то из-за отсутствия свободных мест разложился на полу на одежде. Некоторые стояли у высоких окон, потягивая кофе. Женщина справа ходила из стороны в сторону, качая на руках совсем крошечного малыша.       В паре метров от нас с Андреем сидел мужчина лет шестидесяти с энштейновской прической в смешной футболке с надписью «Property of my wife». Сдвинув брови, он решал кроссворд, смотря на него слегка исподлобья из-за спущенных на нос очков.       — Извините, — шепнула я ему, — вы не присмотрите краем глаза за чемоданами?       — Конечно, — улыбнулся он, поправив очки на носу.       Взяв рюкзак, я направилась в сторону туалетов. У мужского было пусто, а к женскому очередь выстроилась метров на пять. Вздохнув, я подпёрла плечом стену и достала телефон. Не отводя глаз, я листала новости в ВК, иногда делая шаг вперёд. Когда я подняла голову, увидела открытую дверь в женскую уборную, там царил хаос: у раковин не протолкнуться, пока одна красит ресницы, другая умывается, третья утюжком выпрямляет волосы, а четвёртая распыляет лак на волосы, что летит на других участниц этой подготовки к показу мод. Кто-то щурится и отходит подальше. Некоторые высказывают свое недовольство:       — Вы здесь не одна!       — Осторожнее!       — Ваш лак мне в глаза летит!       В дальнем углу, который виден только с определённого ракурса и единицам, девушка переодевается: скинув растянутую футболку, она меняет её на топ с тоненькими бретельками.       Когда из кабинки выходит женщина с девочкой трёх лет, очередь снова продвигается вперёд. Я, в отличие от остальных, кабинку освобождаю быстро, но покидать уборную не спешу. Осторожно обойдя толпу помешанных, становлюсь напротив зеркала, чтобы примерно оценить свой внешний вид. В целом всё не так плохо. Волосы я быстро расчёсываю и уже с этим выгляжу вполне сносно. Чищу зубы, умываюсь. На пересохшие губы наношу бальзам.       Когда снова оказываюсь в зале, останавливаюсь перед табло: нам назначили гейт. Осматриваюсь, издалека вижу наш. Вернувшись, благодарю мужчину за помощь, он, в свою очередь, просит меня присмотреть за его багажом и удаляется в сторону кафе.       — Как там обстановка? — спрашивает Андрей, зевнув.       — У нас тридцать пятый гейт. Он вон там, — показываю я направо в угол. — Если ты хочешь в туалет, то поспеши, хотя в мужском всё довольно прилично.       Усмехнувшись, Андрей надевает толстовку и уходит. Я захожу в браузер, чтобы проверить погоду: в Москве тринадцать градусов, облачно, но на московских улицах в ближайший месяц я не появлюсь. Ввожу в поисковике: «Бергамо», ведь прилетаем мы именно туда: солнечно, тридцать градусов. Долго не думая, убираю обратно в рюкзак худи, оставаясь в майке и лёгкой клетчатой рубашке. Когда возвращается Андрей, мы закидываем рюкзаки на спины, берём чемоданы и направляемся ближе к нашему гейту.       Люди стали толпиться у стойки, хотя до вылета ещё чуть больше часа. Заметив рядом кафе, Андрей предлагает пойти перекусить и выпить кофе. Я беру капучино и сандвич с тунцом, Андрей — американо и сандвич с авокадо. Мы довольно быстро расправляемся с едой, в процессе осознав, как сильно хотим есть. Мой капучино оказывается немного горелым на вкус, и я с трудом выпиваю его до посадки.       Когда мы стоим в очереди, у меня невольно начинают трястись коленки: это мой самый первый в жизни полёт. Я держу наготове паспорт с посадочным, не веря в происходящее.       Андрей, заметив моё состояние, обвивает одной рукой меня за плечо.       — Доброе утро, — улыбается стюардесса, и я протягиваю ей паспорт.       Она быстро проверяет документы, отрывает длинную часть посадочного и возвращает мне документы со словами:       — Место шесть «А», хорошего полёта.       Вздохнув, я прохожу дальше, левую руку тянет чемодан, на плечи давит рюкзак. Мы идём с Андреем по «рукаву» и всё вокруг мне кажется другим миром. По спине бегут мурашки. В самолёте нас встречает пилот и миловидная девушка с пучком на затылке.       — Доброе утро. Добро пожаловать на борт, — приветствует нас пилот, улыбаясь.       Наши места с Андреем в первом ряду. Я радуюсь, ведь других кресел перед нами нет, а значит не придётся «держать» на коленях какого-нибудь пассажира все четыре часа полёта. Пока Андрей убирает наши чемоданы, я устраиваюсь у иллюминатора, замечая сухость воздуха и неприятную прохладу. Андрей говорит, что это нормально, и извлекает из рюкзака две пары компрессионных носков.       — Надень, пока есть время.       Во время взлёта я стараюсь сохранять спокойствие, но, когда самолёт поднимается в воздух, мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание. Чтобы хоть как-то контролировать ситуацию, я смотрю в иллюминатор. Под нами дорога. Машины с каждой секундой уменьшаются и вскоре сливаются с серым асфальтом. Я мысленно молюсь, чтобы скорее оказаться на земле.       После взлёта мне легче не становится, я даже не расстёгиваю ремень безопасности. Андрей подтрунивает надо мной. Ну ему легко судить! Немного обижаюсь, но, когда стюардессы начинают возить между рядами тележки с едой, радуюсь: голод вернулся. На завтрак выбираю омлет с грибами и колбасками. Кофе брать не хочу, прошу апельсиновый сок. На десерт дают брауни и булочку с маслом.       Пока ем, спинку кресла то и дело кто-то толкает. Первые минуты терплю, но, когда собираюсь развернуться и наорать на виновника, Андрей опережает меня и вежливо просит женщину успокоить ребёнка.       — Да, конечно, извините, — отвечает та, и просит сына убрать ноги.       На втором часу полёта в салоне стало тихо: кто-то уснул, кто-то смотрел фильмы, кто-то читал. Андрей тоже сидел с книгой, я с собой ничего не брала. Достала телефон, но толку без интернета от него никакого.       — Что читаешь? — спросила я Андрея.       — «Ночь в Лиссабоне», — отвечает он, не отрывая глаз от книги.       — Это про немецких эмигрантов?       — Про них.       — Интересно?       — Пока да.       Вздохнув, отворачиваюсь к иллюминатору. Под нами облака. Ничего не могу разглядеть. Закрываю глаза, уши постепенно начинает закладывать. Я невольно сглатываю и слух возвращается, но спустя пару минут всё снова превращается в один сплошной шум. Месяц назад.       Сидя напротив жёлтой стены, я, кажется, успела выучить каждую её трещинку. От желтизны глаза режет, но, моргнув несколько раз, я стираю слезинки и продолжаю смотреть. Рядом никого нет, стоит тишина. Иногда кто-то проходит мимо, стуча каблуками. Я сижу, покручивая кольцо на указательном пальце — это меня успокаивает.       Когда судья объявила срок в три года в колонии-поселении, я выдохнула. Я увидела лицо адвоката, которое озарила едва заметная улыбка. Андрей рядом сжал мою руку, стараясь подбодрить. Мать сидела на скамейке за решёткой, но её лица я разглядеть не могла. В сложившихся обстоятельствах такой срок был лучшим. Конечно, ей могли дать меньше. Могли присудить принудительные работы. Я не ждала, что её отпустят, но почему-то в глубине души надеялась на лучшее. Когда она выйдет, мне будет двадцать. Она не придёт на мой выпускной. Не пожелает удачи в первый день в университете.       Сейчас, когда объявили приговор, я подумала о том, что хотела бы видеть её рядом в эти моменты. Мне хотелось бы, лет через двадцать, пересматривая фотографии с выпускного, видеть её лицо. Я никогда не думала об этом раньше. Ещё год назад я бы усмехнулась, если бы в голову пришла такая мысль. Идея тогда выглядела никудышней, я бы побоялась, что она не сдержится, напьётся, испортит такой важный день. Теперь мне на это плевать.       Прежде, чем мать увозят обратно в изолятор, нам дают пять минут наедине, без адвоката и конвоя. Мы снова оказываемся в комнатке, где встретились до начала процесса.       — Прости, что была плохой матерью.       — Всё в порядке, — выдаю я на удивление уверенным тоном, потому что именно этого я и ожидала, — уже ничего не изменить.       — Я жалею о том, что он не страдал. Что я убила его так быстро.       — Мам, нам не надо об этом говорить.       — Надеюсь, он горит в адском пламени за то, что сделал с тобой.       Я сглатываю и сжимаю кулаки за спиной. Мне нечего ей сказать. Я бы хотела её успокоить, обнять. Улыбнуться и ответить: всё хорошо, я уже почти забыла. Но это не так. Я не забыла. И никогда не забуду. Да, я научилась жить с этим. Перестала просыпаться ночью из-за страха, что в комнате кто-то есть. Что этот кто-то снова прижмёт меня к матрасу и приставит нож к горлу. Но та часть меня, которая навсегда умерла, всё ещё отдаётся где-то глубоко слезами. Я оплакиваю её молча. Я не жалею её, но я бы хотела, чтобы всё было иначе. Чтобы я была сильнее. Умнее. Может, если бы я тогда закричала, не испугалась, он бы не тронул меня. Может, он сам испугался бы. Может, мама прибежала бы. Может… Может… Может…       Когда в комнату заглядывает Андрей, я прихожу в себя и снова смотрю на маму. На её щеках застыли слезинки, но смотрит она не на меня, а сквозь меня. Мы снова обнимаемся и её уводят.       Я знаю, куда её увезут: в нашей области есть небольшой посёлок, там колония-поселение. Автобусы туда хотят несколько раз в день. Время в дороге: чуть больше часа. Но проблема в том, что я не смогу найти в себе силы, чтобы приехать к ней. Я знаю, она будет извиняться теперь до конца дней своих, или моих. Слушать это каждый раз я не вынесу, поэтому точно знаю, что увижу её, скорее всего, теперь очень нескоро.       Оказавшись на улице, мы прощаемся с адвокатом. Я благодарю его за помощь, а он, прижав руку к груди, сожалеет, что не смог выбить лучший срок.       — В данной ситуации, — говорит Андрей, — это лучший исход.       Когда адвокат уезжает, мы остаёмся вдвоём. Машина Андрея стоит с другой стороны здания, но мне не хочется никуда ехать.       — Давай прогуляемся, — предлагаю я, Андрей не спорит.       Мы идём молча. Проходим мимо кондитерской фабрики. В нос бьёт запах карамели. В детстве, когда папа водил меня на ёлку, недалеко от фабрики, я с нетерпением ждала приближения этого запаха. Очень часто мы заходили в магазин у фабрики, и мне разрешалось выбрать себе новогодний подарок, и это помимо того, что давали на ёлке! Я была в восторге. Выбирала коробку в виде ели. Такую зелёную, до боли в глазах яркую. Конфеты в ней были лучше тех, что давали на ёлке в целлофановом, серебристом мешке. Сначала съедались шоколадные, карамельки оставались на потом, иногда они складировались в вазочке на кухне. Их подъедал папа, но он ел всегда самые «невкусные».       — Что ты почувствовал, когда Жени не стало? — вдруг спросила я, побоявшись почему-то произнести слово «умерла».       Когда Андрей на даче своего отца рассказал мне о произошедшем, я не смогла проронить ни слова. Его боль — пусть он и смирился с участью с ней жить — мне казалась невыносимым грузом. Я даже не знаю, говорил ли он с кем-то о своих чувствах. Ходил ли он к психологу? Делился ли с братом? А с друзьями? Хотя, их у Андрея особо и не было.       — Облегчение, — произнёс Андрей.       — Почему?       — Я знал, что ей так будет лучше.       — Но ведь тебе лучше не стало.       — Мне стало лучше от мысли, что она ушла по своей воле. Что никто за неё не решал.       — Если бы не тот урод, она была бы жива.       — Да, но мы ведь не можем ничего исправить. Лучшее, что я мог для неё сделать — помочь исполнить её волю. Ведь если бы я поступил как эгоист, заставил бы её жить только ради себя, она никогда бы меня не простила.       Я задумалась. Представила, что такое могло случиться со мной. Предпочла ли я жить, будучи привязанной к инвалидному креслу? Нет, не думаю. Осмелилась бы что-то предпринять и уйти из жизни? Возможно. Но только вряд ли бы я смогла просить об этом единственного близкого человека.       — Ты не поедешь навещать мать в колонию, так ведь? — неожиданно спросил Андрей, я на него покосилась.       — Я не могу, — мы остановились у светофора, рядом с нами встала женщина с коляской.       — Почему?       — С ней я не могу забыться.       — Она будет тебя ждать.       — Я знаю.       Девочка в коляске, наблюдающая всё время за нами, улыбнулась, я улыбнулась ей в ответ.       — Будет звонить.       Я кивнула, загорелся зелёный.       — В суде я подумала, что мне бы хотелось видеть её рядом. Я хотела, чтобы она, как и раньше, была свидетелем всех важных событий в моей жизни. Но когда мы остались с ней наедине, я поняла, что она будет вечным напоминанием о той ночи. Я не виню её, но и не могу видеть.       — Я тоже иногда не мог смотреть на свою мать, — сказал Андрей, мы прошли мимо киоска «Роспечать», я вдохнула поглубже, чтобы учуять аромат свежих газет, а точнее типографской краски. — Она была сложным человеком.       — Она тебя любила?       — Думаю, да, но своей особенной любовью. Она порой была жестокой, но и я не был лучшим сыном.       — А отец? Мне он показался хорошим человеком.       — Так и есть, просто он не был счастлив, пока был молод. А теперь вся его радость — это внуки и шахматы с другом по выходным.       — Значит, у тебя никого нет?       — У меня была Женя, теперь есть ты.       Не ответив, я взяла Андрея за руку, он сжал мои пальцы, словно благодарил за поддержку или за то, что я просто была рядом.       — Тебе нужно жениться, — улыбнулась я, Андрей, пусть и пытался сдержаться, улыбнулся в ответ. — Ты ведь встречался с этой учительницей из лицея, что случилось?       — Да ничего особенного. Я ей надоел. И зачем мне вообще жениться на первой встречной?       — Ты бы отлично подошёл Кате. Но у неё прицеп и конченый муж, — усмехнулась я, но не от того, что ситуация была весёлой, а от того, что я ничего не могла сделать, чтобы изменить её. Июнь.       Чем дольше мы находились в Европе, тем больше я ощущала свою прежнюю жизнь ничтожной и ограниченной. Я оборачивалась на свободолюбивых итальянок, которые, с сигареткой в руке, проходили мимо и что-то живо обсуждали. Я смотрела на местных подростков, которые не знали серости моего мира и никчёмности жизни.       В Испании я наслаждалась открытостью местных. Злилась на их громкую манеру разговаривать, а на третий день пребывания кричала сама, не опасаясь осуждения. Мы с Андреем выучили пару фраз, но всё равно переходили на английский всякий раз, когда с нами пытались заговорить местные.       Во Франции я почувствовала острую необходимость исследовать. Всю неделю, что мы здесь были, я будила Андрея в шесть утра и мы шли на поиски места для завтрака. Каждый раз это должно было быть что-то новое, то, что я никогда не смогу попробовать дома. Я хотела увезти из этой поездки самые разные воспоминания и эмоции. Запоминала вкус крем-брюле, ведь в моём мире — это мороженое в вафельном стаканчике. Не брезговала стоять в очередях на воскресном рынке, только ради того, чтобы попробовать реблошон, лососёвый паштет или каштановое варенье.       В Португалии я поняла, что отдала бы всё на свете за возможность жить на берегу океана. На время нашего прибытия Андрей арендовал машину, и мы ездили по побережью, ночуя в рыбацких деревушках и завтракая паштел-де-ната. Спали в доме с протекающей крышей в горах. Купались в океане. Жарили на углях сардины.       Последнюю неделю в Турции я горевала из-за конца путешествия, но радовалась изобилию котов и прогулкам по Босфору. Воображала себя Хюррем-султан, пока ходила по коридорам дворца Топкапы. Пила чай из армудов и, кажется, полюбила пахлаву. Хотя, к чёрту пахлаву! В этой поездке я поняла одно: я полюбила свою жизнь.       Говорят, что всякая любовь должна быть безусловной. Что, если тебя спросят: «За что ты любишь своего близкого или родного человека?», ты должен ответить: «Не знаю». Ведь как можно любить за что-то? За цвет глаз или за улыбку? А можно ли вообще любить человека за его качества или за внешность? Наверное, такая любовь — любовь с условиями. Ведь родитель любит своего ребёнка за то, что он существует. Я люблю Машу и Валеру за то, что они просто есть, но Андрея я люблю не за это. Если бы кто-нибудь меня спросил: «За что ты его любишь?», я бы не раздумывая ответила: за то, что он спас меня.